Одиннадцать лет – это катастрофа, но не крест на всей жизни. Трофиму будет тридцать два года, когда он освободится. Это еще далеко не закат, вся жизнь, можно сказать, впереди. Но сейчас лучше забыть, что будет через десять с половиной лет. Сейчас нужно думать только о настоящем, о той жизни, которую он проведет в неволе. Он сейчас не просто в камере, это его жизненное пространство, которое он должен освоить. Освоить и жить в нем с минимальным набором проблем.
А о Марьяне лучше забыть. И о Салтане тоже. Не дождется она его, а раз так, то не суть важно, кто с ней будет жить. Не надо думать о том, что Марьяна будет с Салтаном, не дело терроризировать собственную душу. Надо просто вложить в голову закладку, которая даст о себе знать через десять с половиной лет. Он выйдет на свободу, наведет справки, а там уже будет видно. Если Марьяна с кем-то, он постарается вернуть ее обратно. Если с ней Салтан, он просто убьет его. Причем сделает это без всяких угрызений совести.
А пока не нужно забивать себе голову Марьяной и Салтаном. И казнить себя за собственную глупость тоже не стоит. Да, Трофим не убивал Тропинина, но на нем кровь Вилена, и одиннадцать лет строгого режима искупят этот смертный грех…
– Ревность ни к чему хорошему не приводит, – покачал головой «смотрящий».
– Я это уже понял.
– Кто ты по жизни, парень?
– В армии служил, в охране работал. Сам по себе я.
– На крытом «косяки» были? На этапе? – «Смотрящий» продолжал сканировать его взглядом.
– Нет, – четко ответил Трофим.
– Как здесь жить собираешься?
– Как честный мужик.
Трофим не собирался лезть в «блаткомитет», и шкуру «отрицалы» мерить на себя не станет. Не нужна ему власть над кем-то: выгода от этого мелкая, а напряги несусветные. Да и неблагодарное это дело – ставить себя в пику лагерной администрации. Порядки в этой зоне суровые, и на работы ходят все. И «смотрящий» только что с промзоны вернулся, и его свита. Какие они после этого «отрицалы»?.. Может, потому Костяк и не церемонится со «смотрящим».
– Мужик – не вор, но и у него все должно быть по закону.
– И есть, и будет, – кивнул Трофим.
– Лет сколько тебе?
– Двадцать с одним хвостиком.
– Молодой еще… И смазливый, – качая головой, невесело заметил «смотрящий».
Трофим нахмурился. Он действительно еще молодой и на лицо вроде как симпатичный, на воле он этим не парился, но в сизо на второй день один отморозок объявил его «сахарным пряником». Трофим тогда, как положено, обратился к «смотрящему», тот дал разрешение на спрос за такое оскорбление. Челюсть он отморозку не сломал, но в чувство после удара приводил долго. С тех пор никаких и ни от кого намеков.
– Это ненадолго, – мрачно усмехнулся Трофим.
И провел пальцами по щекам. Зима, холода, северные ветра и в камере условия далеко не идеальные – кожа лица уже грубеет. А скоро еще и черты лица начнут деформироваться.
– Надолго-ненадолго, но есть у нас тут любители… – «Смотрящий» неприязненно глянул в сторону Костяка и Кулича.
– Это не страшно. Если хата правильная… Если вдруг что, я отвечу. С вашего разрешения.
– Значит, «мокрая» у тебя статья? А «прижмурил» кого? – спросил он.
– Банкира одного. К подруге моей клеился.
– К подруге? А убил как?
– Ствол у меня был.
– Здесь у тебя ствола не будет. – «Смотрящий» снова кинул взгляд в сторону Костяка. Не нравилась ему активность конкурента, нервничал он, переживал.
– Так мне и ревновать здесь некого, – усмехнулся Трофим.
– А если наедут?
– С кулака могу.
– А сможешь?
Трофим утвердительно кивнул. О своих спортивных и криминальных достижениях он скромно умолчал. Хвастаться нигде не принято, особенно в зоне.
– Я смотрю, пацан ты крепкий.
Трофим понимал состояние «смотрящего». Костяк со своей свитой представлял собой реальную силу, против которой нужно было кого-то выставлять. Три бойца у него есть, но этого, возможно, будет мало. Нужны еще и сочувствующие, на которых можно было бы опереться в трудную минуту. Особой надежды на новичка не было, но ведь иногда и палка стреляет…
Постановочный разговор закончился, и Трофим спокойно вернулся на свое место, которое теперь принадлежало ему по закону.
Неважное это было место, самое ближнее к сортиру. Но Трофим не блатной, он всего лишь мужик, ему от этой жизни много не нужно, к тому же со временем он переберется на место получше. Или освободится кто-то, или переведется, или кого-то вперед ногами вынесут – всякое в жизни бывает.
Лежень закончил с Трофимом, завалился на шконку, с тревогой поглядывая на Костяка, который обхаживал своего дружка. И, как оказалось, тревога была ненапрасной.
Не успел Трофим вернуться на место, как Костяк наехал на тщедушного мужика, чья вина заключалась в том, что у него было хорошее место.
– Таракан, твою Матвеевну! Тебе скоро на выход! Пора к дверям поближе!
Он хлопнул мужика по плечу, вроде бы по-приятельски это сделал, но жертва скривилась от боли.
– Какой скоро! Три года еще!
– Три года пролетят пулей! Давай, шевели поршнями!
