Накануне Орлов, лёжа в мрачно-депрессивном состоянии в своей комнате на кровати, в течение нескольких часов просматривал ролики на видеохостингах, загруженные пользователями из разных стран. Что происходило на другом конце земного шара, в странах третьего мира – в Азии, Африке, Южной Америке – Андрея не особо интересовало. Его внимание было приковано, в основном, к Европе и США. Европе – потому что близко, и Андрей тешил себя надеждой как-то туда добраться, а США – потому что, если там всё плохо, то можно считать, что и во всём мире всё плохо, потому как именно по состоянию в стране номер один, как предполагал Орлов, можно судить о перспективах всего мира. По обрывочным сведениям, правда, он также понял, что густонаселённый Китай, даже имея сильную армию и развитый аппарат МВД, абсолютно не справился со стремительно растущим количеством заражённых, и многомиллионные города в данный момент стремительно погибали, возможно даже быстрее, чем огромная Москва. Что же касается Европы – то там всё было очень и очень плохо. Расслабленная и малочисленная полиция на территории Евросоюза с почти полумиллиардным населением, очень скученным и практически невооружённым, абсолютно не справлялась с беспорядками. Медицина, которая в центральной и южной Европе хромала в принципе, даже в мирное время, спасовала в первые же дни: скорые не ездили на вызовы, больницы были практически парализованы по соображениям безопасности, неподготовленная к стрессовым событиям европейская система реагирования на чрезвычайные ситуации почти не предпринимала каких-либо внятных шагов по жизнеобеспечению как в крупных, так и в малых городах. Об этом Андрей прочитал в ряде независимых изданий, а также насмотрелся различных роликов, в которых были запечатлены толпы заражённых, нападающих на граждан в домах, автомобилях, на улицах. Активизировались уличные банды мигрантов из арабских и негритянских стран, горели машины, фиксировались повсеместные столкновения с белым населением. Толерантное, аморфное, бесхарактерное белое общество, разжиженное либеральной идеологией, почти не пыталось давать отпор, и больше было похоже на запуганное травоядное животное, сложившее лапки перед неминуемой смертью. Единственной серьёзной силой стал небольшой процент европейских националистов и представителей консервативной части общества, но повлиять на ситуацию кардинально они явно не могли. Ряд изданий обращал внимание читателя на участившиеся случаи немотивированного насилия по отношению к белому населению, групповых изнасилований, убийств, разбоев. Европейские неангажированные журналисты прямо призывали не выходить из дома и постараться объединиться в группы с соседями по территориальному признаку. Либеральные же издания, несмотря на творящийся вокруг хаос, упорно делали вид, что вовсе и нет буйств цветного населения и даже пытались переводить стрелки на страны вне территории ЕС, виня в проблемах простых европейских обывателей то русских, то китайцев, то ещё кого-то. В чём окончательно убедился Орлов – так это в том, что в Европу ехать нельзя, потому как там если и не хуже обстоят дела, то не лучше точно. Это вызвало ломку шаблонов у достаточно либерального и проевропейски настроенного Андрея, который был на все сто уверен, что уж там-то, на Западе, порядка и контроля будет намного больше, чем в родной стране.
