Бешеный Лис полностью

— Живи достойно сам. Не твори того, что считаешь непотребным, а пращуров благодари за то, что живешь на своей земле и в свете истиной веры, а не воешь с голоду на гноище и не коснеешь в дикости. Дела же их Высший Суд уже рассудил, не нам его поправлять. «Мертвые сраму не имут». Язычником был князь Святослав Игоревич, но истину изрек великую, и касается она не только павших на поле брани, а всех!

В помещении повисло тяжелое молчание. Отец Михаил тихонечко покашлял, сплюнул в тряпочку, потом произнес совсем уже другим голосом — тихо и очень грустно:

— Увы, Миша. Прошлого не вернешь и не исправишь, можно только не повторять прошлых ошибок.

— Но как определить, то ли творишь?

— Вера, Миша, только истинная вера укажет достойную цель и достойные средства ее достижения. Слабый вопиет к Небесам о защите и утешении, сильный же взыскует путеводной нити.

— А ярый?

— Ярый алчет служения!

— Пассионарии…

— Что?

— Ярому нужна только идея, — пояснил Мишка. — Все остальное он сам решит.

— Так. А идею эту дает православная вера.

— Делай, что считаешь должным, но спрос будет только с тебя, спрятаться не за кого.

— Вижу, что понял, отрок.

— Один умный человек мне недавно сказал: «И хорошие люди творят зло, если считают, что поступают верно».

— Если боишься случайно сотворить зло, Миша, посади себя на цепь. Но помни: духовные узы крепче любых цепей. Вера и есть сии духовные узы. Вера — вообще все!

«Гм… На фронтоне Исаакиевского собора есть надпись: „На Тя, Господи, уповаем, да не устыдимся вовеки“. Не об этом ли?»

— Спасибо, отче.

— Тебе, Миша, спасибо: только с тобой и поговорить о таких вещах, душу отвести. Что-то, вижу, еще тебя гложет?

— Да Илларион, будь он неладен! Глупость я сделал…

— Ну, будет! Наговорились! — раздался от дверей голос. — Ступай-ка ты, Мишка, домой. Святой отец утомился, ему поесть и отдохнуть надо!

В дверях, закрыв могучей фигурой почти весь проем, высилась тетка Алена. Отец Михаил вздрогнул, словно от грома небесного, во взгляде его снова засквозили тоска и беспомощность.

— Царю Небесный, дай мне силы!!!

— Будут, будут тебе силы, — почти мужским басом проворковала Алена. — Сейчас кашки с молочком поешь — таким силачом станешь! Ступай, Мишка, ступай.

— Богородица Дева! Заступница Небесная! Обрати светлый лик свой…

Захлопнувшаяся за спиной дверь обрезала полный страдания голос монаха. Роська вылупился удивленно, даже несколько испуганно.

— Минь, чего это он там плачет?

— Он не плачет, он вопиёт!

— А… Почему?

— Лечиться бывает трудно и больно. Особенно если болезнь запущена.

— Ага! Особенно, если такая бабища лечит!

— А другая и не справится. Помоги-ка с крыльца слезть. Не навернуться бы опять.

«Да, сэр, крепенько вам монах насовал, и, позвольте вам заметить, за дело. Как все-таки легко на критиканство сорваться! Все вокруг в дерьме: и Ярослав Мудрый, и Харальд, и вся сотня, и тут выхожу я — в судейской мантии, с истиной в последней инстанции на устах и сияющим нимбом… вокруг задницы. Всех осудил, всех заклеймил… Позорище, блин! Только такой святой, как отец Михаил, и мог меня матюгами не обложить.

И с чего я завелся-то так? Наверно, все-таки из-за того, что монах первых ратников сотни безбашенными отморозками посчитал. Да не были же они никакими отморозками, нормальные крутые мужики, военные профессионалы. Конечно, отцу Михаилу с его „возлюби врага“ да „подставь другую щеку“ понять, что это тоже совершенно нормальные люди, очень трудно. Но странно вообще-то. Он же в воинском поселении столько лет прослужил. Среди таких же профессионалов.