Все трое дружно выпили, после чего фон Тельхейм, занявший стратегически важную позицию рядом с фляжкой с коньяком, снова наполнил рюмки. После ответного тоста фон Штайнберга, в котором он поблагодарил за награду и заверил, что готов немедленно встать в строй, разговоры временно прекратились. Среди простой, но питательной закуски гауптман отметил и наличие копченостей, явно домашнего производства. Похоже, что таланты его егерей в охоте и кулинарии оказались востребованными и оцененными командованием. Фон Штайнберг с аппетитом поглощал бутерброды, тем более что обеденное время уже настало, а пребывание в госпитале приучило к питанию по часам. Впрочем, оберст и майор не отставали в этом благом деле, на практике подтверждая, что завет великого курфюрста Фридриха Вильгельма I Бранденбургского «Война – войной, а обед по распорядку» свято выполняется настоящими прусскими офицерами. Примерно через двадцать минут, когда пустые тарелки напоминали о своём содержимом лишь масляными разводами, наступил черед отдать должное и горячему, ароматному напитку, под который так приятно вести неспешный разговор, особенно, если это Kaffeeklatsch – полуденный кофе.
Естественно, что право начать разговор принадлежало хозяину этого дома – оберсту Николаи.
– Тишина, приятное общество, чашка настоящего кофе, и как будто снова мир, meine Herrn. Но даже этот напиток напоминает о войне. Говорят, что именно этот напиток, а точнее отсутствие его, подняло наших прадедов против деспотии Наполеона. И вот, какова превратность судьбы… Мы снова скрестили свой меч с Францией, но теперь против нас и Россия. Кстати, герр гауптман, вы, как говорят, стали, а может и были, давним и искренним поклонником русских, не так ли?
Фон Штайнберг был ошеломлен таким продолжением праздничного обеда.
– Если вы имеете в виду мою искреннюю благодарность, высказанную командиру русских партизан лёйтнанту Гуроффу за его рыцарское отношение к противнику, который находился в его полной власти, то я и сейчас готов это повторить. Тем более что это не нарушает данную мной присягу кайзеру. И что бы там не донес или продолжает доносить этот негодяй Обермайер, которому русские, кстати, тоже подарили жизнь…
На этом месте оберст Николаи, до этого внимательно слушающий гневную тираду барона, кивнул каким-то своим мыслям и, остановив фон Штайнберга жестом, обратился к фон Тельхейму:
– А вы оказались правы, майор, теперь не так часто встретишь таких честных людей, как наш гауптман, которые умеют помнить добро. Успокойтесь, герр фон Штайнберг, я вполне разделяю ваши чувства, но для нашей службы важнее не только слова, сказанные человеком, который фактически вторично родился, но и те, которые вы произнесли в защиту пленного русского офицера в беседе с несчастным оберст-лёйтнантом и графом Каплицким.
Николаи открыл кожаную папку, достал оттуда лист бумаги и зачитал:
– «Вы правы, господин барон, мне не доводилось бывать в России. Но с русскими я не раз встречался в воздухе. И могу вас заверить, господа, что они по-рыцарски, честно и храбро сражаются на своих аэропланах даже против превосходящего противника. И пусть их генералы тупы и неграмотны, зато солдаты и офицеры, по рассказам сослуживцев, сражаются храбро и мужественно. И я думаю, что исход войны от них зависит так же, как и от решений их невежественного начальства, может быть даже в большей степени, чем мы предполагаем. А еще мне помнятся слова великого Бисмарка: «Превентивная война против России – самоубийство из-за страха смерти». И если мы воюем против русских, то глупо не считать их опасными и достойными противниками. Что же касается якобы плененного офицера, я бы настоятельно рекомендовал вашему сиятельству передать его германским военным властям для помещения в лагерь для военнопленных согласно его статусу»… И не стоит все валить на «злобного гения» Обермайера. Недалекий человечек из породы прирожденных лакеев в данном случае ни при чем. Это дело рук покойного графа. Я затрудняюсь даже предположить, кому он служил по-настоящему, но зато уверен в одном – главным врагом для него была Россия. Ян Казимир Каплицкий ненавидел всех русских – от императора до последнего крестьянина – и объявил им своеобразную вендетту. Если до войны он умел сдерживать свои порывы и его работа была полезна рейху, то с началом военных действий и с приближением германской армии эмоции взяли верх над рассудком…
