– Но эти типы ваших личностей – разных типов, зрелых, которые способны видеть за горами, и инфантильных, которые едят конфеты и суп в один момент. Entre nous [142], на сем утесе, Хью Стипли: как думаешь, какой описывает США с ОНАН и Великой Выпуклостью, США, за которые тебе страшно, что им хотят причинять вред другие? – руки, которые тушат спичку, всегда ведут себя, словно бы обожженные, изза резкого движения. Марат шмыгнул. – Ты понимаешь? Я спрашиваю только между нами. Как может быть, что злоба AFR вредит всей культуре США, делая доступно что-то такое моментное и свободное, как выбор посмотреть всего одно лишь Развлечение? Ты знаешь, нельзя заставить просматривать. Если мы распространим samizdat, выбор будет свободный, нет? Свободный от понукания, нет? Да? Свободный выбор?
Мсье Хью Стипли из BSS тогда встал с весом на одном бедре, курил и стал выглядеть совсем женственно, с локтем в ладони и рукой у рта, обороченной тылом к Марату, – хлопотливая ennui [143], которая напомнила Марату курящих женщин в шляпах и пальто с плечиками из черных и белых фильмов. Марат сказал:
– Ты веришь, что мы недооцениваем вас, когда видим эгоистов, декадентных. Но был поставлен вопрос: ужели мы, ячейки Канады, одиноки в этом видении? Ты сам не боишься, ты, твое правительство и жандармы? Если нет, твое BSS – зачем оно так старается, чтобы предотвратить распространение? Зачем называть простое Развлечение, как бы ни были искусительны его черты, samizdat'ом и запретным, только если вы не боитесь, что очень много американов не могут делать просвещенный выбор?
Теперь большой Стипли подошел ближе всего за сей вечер, нависнуть над Маратом. Вздымающееся небесное тело Венеры осветило левую сторону его лица цветом бледного сыра.
– Да брось дурачка валять. Развлечение – не конфетка и не пивко. Ты глянь на Бостон. Нельзя сравнивать зловещий порабощающий процесс с твоими примерчиками про конфеты и суп.
Марат мрачно улыбнулся в светотень кожи круглого и безволосого американового лица.
– Возможно, факты истинны, про состояние после первого просмотра: что после уже нет выбора. Но сперва надо решить получить развлечение и удовольствие. Это же по-прежнему выбор, нет? Священный для зрительской личности, и свободный? Нет? Да?
В последний доспонсированный год, после каждого формального финала турнира, на небольших послефинальных награждениях и танцах, Эрик Клиппертон являлся безоружным и ел, может, пару кусочков от индейки со шведского стола, и бросал что-нибудь из уголка рта-щели Марио Инканденце, и торчал там без всякого выражения, и принимал огромный приз за первое место под жидкие и редкие аплодисменты, и тут же растворялся в толпе, дематериализовывался туда, где он жил и тренировался. К этому времени у Клиппертона призов ТАСШ, должно быть, хватало уже на каминную полку, шкаф и еще маленькую тележку; каждый приз ТАСШ – высокий металлический мальчик, выгнувшийся в подаче, на основании из пластика под мрамор, похожий скорее на жениха со свадебного торта, зато с отличным внешним слайдером. Может, дом Клиппертона и ломился от латуни и пластика, но официального рейтинга у него не было вообще: т. к. его девятимиллиметровый «Глок» и намерения тут же стали притчей во языцех, ТАСШ постановила, что он ни разу не одержал легитимной победы, и даже не играл в санкционированном матче. Народ на юниорском туре частенько спрашивал крошечного Марио, не потому ли Эрик Клиппертон вечно такой ужасно хмурый и неразговорчивый, и для него так важно материализовываться и дематериализовываться на турнирах, что тактика, которая позволяла ему побеждать, не позволяла считать победы, да и в каком-то смысле самого Клиппертона, настоящими.
