– Консервы с Habitant, они смело утверждают: «Veuillez Recycler Ce Contenant» [141]. Возможно, ты не неправ. Но, кажется, я спрашиваю не столько про споры стран, сколько про пример лишь тебя и меня, всего нас двоих, если мы притворимся, что мы оба из американового типа, оба отдельные, оба священные, оба желаем soupe aux pois. Я спрашиваю, как в этот момент сообщество и твое уважение помогает моему счастью, с супом, если я американ?
Стипли просунул палец под одну бретельку бюстгальтера, чтобы ослабить резь.
– Не врубаюсь.
– Ну. Мы оба страшно алчем целую перерабатываемую консерву с этим Habitant, – Марат шмыгнул. – В моем уме я знаю, что я не должен просто трескать твою балду и забирать себе супу, потому что мое общее счастье удовольствия на долгий срок требует «rien de bonk» 174 в обществе. Но, Стипли, это долгий срок. Уважение тебя – счастье за горами. Как мне просчитать эти горы долгого срока в один момент, сейчас, когда наш мертвый товарищ сжимает суп, и мы оба глядим на банку со слюнями на подбородке? Мой вопрос желает сказать: если больше всего удовольствия сейчас, en ce moment, в целой консерве Habitant, как мое «я» способно отложить моментное желание трескать поверх твоей балды и забрать супу? Как я способен думать вне супу, про суп за горами?
– Другими словами – отсроченное вознаграждение.
– Хорошо. Это хорошо. Отсроченное вознаграждение. Как мой американовый тип способен в уме просчитать мое долгосрочное общее удовольствие и затем решить пожертвовать сильным алканьем моментного супа в пользу долгого срока и общести?
Стипли послал два твердых бивня дыма из ноздрей носа. Его выражение было терпением вкупе с вежливым нетерпением.
– По-моему, это просто называется «быть зрелым и взрослым американцем, а не незрелым и инфантильным американцем». Пожалуй, подходящий тут термин – «просвещенный эгоизм».
– D'eclaisant.
Стипли – он не улыбнулся в ответ:
– Просвещенный. Например, твой прошлый пример. Ребенок, который целый день лопает конфеты, потому что в каждый отдельный момент это вкуснее всего.
– Даже хотя в своем уме он знает, что живот охватит боль, а маленькие клыки сгниют.
– Зубы, – поправил Стипли. – Но, понимаешь, нельзя же по-фашистски орать на ребенка или бить его током всякий раз, как он обожрется конфетами. Моральную ответственность не воспитаешь теми же методами, какими крыс дрессируют. Ребенок должен понять на собственном опыте, научиться балансировать стремление к своей цели в краткосрочном и долгосрочном периодах.
– Он должен быть свободно просвещен в себе.
– В этом и соль образовательной системы, которая тебя так пугает. Мы не учим желать. Мы учим, как быть свободным. Учим, как сознательно делать выбор, принимая во внимание удовольствие, отсрочку и общие максимальные интересы.
Марат вяло пукнул в подушку, кивая, словно бы в мыслях.
– И я знаю, что ты ответишь, – сказал Стипли, – и нет, система не идеальна. Есть и жадность, есть и преступления, есть и наркотики, и жестокость, и неверность, и развод, и суицид. Убийства.
– Тресканье балды.
Стипли вновь подкопался под бретельку. Он раскрыл сумочку нараспашку, затем осекся подвигать жмущую бретельку, а затем закопался в сумочку, которая женственно дребезжала полной и захламленной.
– Но это только цена, – сказал он. – Это цена свободного стремления. Не все учатся в детстве, как балансировать интересы.
Марат попробовал вообразить мужчин с роговыми очками и пиджаками без плечиков, или белыми халатами лабораторий, кои аккуратно упаковывают в сумочку полевого оперативника дребезги, чтобы произвести женственный эффект. Теперь Стипли произвел на свет пачку сигарет «Фладерфьюмс» и держал мизинчик на отверстии, видимо, стараясь оценить, сколько осталось сигарет. Над северо-восточным горизонтом низко нависала Венера. Когда жена Марата родилась ребенком без черепа, сперва подозревали, что это по причине дурной привычки ее родителей много курить. Свет звезд и луны стал угрюмым. Луна еще не зашла. Казалось, иногда костер бесноватой молодежи все еще был там, но стоило отворотить взор, как уже не был. Время протекало в молчании. Стипли посредством ногтя медленно извлекал одну из сигарет. Марат, в детстве и еще с ногами, всегда недолюбливал личностей, которые делали ремарки, кто сколько много курит. Стипли теперь заучил, как и где надо встать, чтобы спичка не дохла. Сколько-то ветра затихло, но еще налетали иные редкие холодные порывы, словно из ниоткуда. Марат шмыгнул так глубоко, что вышел вздох. Спичка громко чиркнула; эхо не подхватилось.
Марат снова шмыгнул и сказал:
