– Рама у кровати старая, – поведал он мне. – Постарше тебя будет, наверно. Теперь мне кажется, у нее болты расшатались, вот откуда писк и скрип по ночам. – он допил томатный сок и протянул мне бокал, чтобы куда-нибудь убрать. – Значит, нам надо снять эту фиговину сверху, совершенно, – он взмахнул рукой, – совершенно убрать с дороги, вынести из комнаты, и обнажить раму, и посмотреть, может, надо подкрутить пару болтов.
Я не знал, куда поставить пустой стакан отца, в котором на стенках остались разводы сока и кусочки перца. Я пару раз пнул матрас и пружинный матрас.
– Ты уверен, что дело не в самом матрасе? – спросил я. Болты в раме кровати показались мне на редкость экзотичным объяснением скрипа первого порядка.
Отец широко развел руками.
– Меня окружает синхронность. Гармония, – произнес он. – Потому что точно так же считает твоя мать. – Мать обеими руками снимала голубые наволочки со всех пяти подушек, снова пользуясь подбородком в качестве прищепки. Подушки были с пухлым полиэстеровым наполнителем, из-за аллергии отца.
– Гении мыслят одинаково, – молвил отец.
Никто из моих родителей не интересовался точными науками – впрочем, двоюродный дедушка случайно подвергся автоэлектрокутированию во время работы с генератором с последовательным возбуждением, который хотел запатентовать.
Мать сложила подушки сверху на аккуратную стопку белья на своем комоде. Чтобы водрузить наволочки сверху, ей пришлось встать на цыпочки. Я было двинулся на помощь, но так и не смог решить, где оставить пустой стакан из-под томатного сока.
– Но остается только надеяться, что это не матрас, – произнес отец. – Или пружины.
Мать села на изножье кровати, достала еще одну длинную сигарету и закурила. Она носила с собой кожаный футляр с сигаретами и зажигалкой.
– Потому что новая рама, – произнес отец, – если мы вдруг не разберемся с болтами на этой, то мне придется покупать новую. Раму новую. И это, понимаешь ли, еще не страшно. Даже лучшие кроватные рамы не такие дорогие. Но новые матрасы – дорогие безумно, – он посмотрел на мать. – И я хочу сказать – охренеть как безумно. – Он смотрел на затылок матери. – А мы покупали новый пружинный матрас для этого жалкого подобия кровати не больше пяти лет назад, – он смотрел на затылок матери так, словно хотел убедиться, что она слушает. Мать скрестила ноги и глядела с некоторой сосредоточенностью то ли на окно спальни, то ли в него. Весь наш микрорайон располагался на косогоре, а потому вид из спальни родителей на первом этаже состоял только из неба, солнца и склона лужайки в перспективном сокращении. Лужайка спускалась в среднем под углом 55° градусов и стричь ее приходилось горизонтально. Ни в одном дворе еще не было деревьев.
– Естественно, то было в период, который мы редко вспоминаем, – когда бремя ответственности за домашние расходы несла твоя мать, – произнес отец. Теперь пот катился с него градом, но он по-прежнему не снял белый профессиональный парик и по-прежнему не спускал глаз с матери.
Во время нашего проживания в Калифорнии отец выступал одновременно символом и лицом отдела отдельных упаковок для сэндвичей «МПП „Радость"». Он был первым из двух актеров, изображавших «Человека из „Радости"». Несколько раз в месяц его помещали в модель салона автомобиля, где неподвижной камерой через лобовое стекло снимали, как он получает по радио срочные вызовы в домохозяйства, у которых возникала проблема с хранением еды в дороге. Затем его помещали напротив актрисы в декорациях стереотипной кухни, где он объяснял, какие виды Упаковки для сэндвичей от «Радости» были ровно тем, что доктор прописал, для конкретной поставленной проблемы с хранением еды. Медицинская с виду форма белого цвета словно наделяла его аурой авторитетности и великого эффективного убеждения, и он зарабатывал, как я всегда считал, впечатляющие деньги, по тем временам, а также начал получать, впервые в своей карьере, письма от фанатов, содержание многих из которых было довольно пугающим и которые он иногда любил зачитывать вслух по вечерам в гостиной, громко и с выражением, засиживаясь в ночном колпаке и с почтой фанатов еще долго после того, как мы с матерью уходили спать.
Я попросил разрешения ненадолго отойти, чтобы поставить пустой стакан отца из-под томатного сока в кухонную раковину. Я беспокоился, что остатки на внутренних стенках бокала затвердеют до такой степени, что их будет трудно отмыть.
– Твою мать, Джим, да поставь ты его, – произнес отец.
Я опустил бокал на ковер спальни рядом с основанием комода матери, чуть надавив, чтобы создать в ковре округлую нишу для донышка. Мать поднялась и вернулась с пепельницей к окну спальни. Мы поняли, что она уступает нам место.
Отец похрустел костяшками и изучил путь между кроватью и дверью спальни.
Я сказал, что уяснил: моя роль – помочь отцу снять матрасы с подозрительной рамы кровати и унести подальше. Отец похрустел костяшками и отвечал, что его пугает, как быстро я схватываю на лету и с полуслова. Он обошел изножье кровати и мать у окна. Произнес:
