В пружинном матрасе из кровати родителей, тоже «королевского» размера и тяжелом, под синтетической обшивкой находилась деревянная рама, которая придавала ему структурную жесткость, благодаря чему он не обвисал и не изменял форму, и после очередных затруднений отца – который был довольно толст, несмотря на профессиональный корсет под костюмом «Радости», – так вот, после очередных затруднений отца, когда он протискивался через дверь спальни со своим концом пружинного матраса, мы сумели вытащить его в коридор и прислонить к стене вертикально под углом где-то чуть больше 70°, где он без всяких проблем остался в нужном положении.
– Вот как с ними надо, Джим, – произнес отец, хлопнув меня по спине ровно на тот энергичный манер, из-за которого мне пришлось просить мать купить эластичную спортивную головную ленту для дужек очков. Я сказал матери, что лента мне нужна для игры в теннис, и она не задавала вопросов.
Отец снял руку с моей спины, только когда мы вернулись в спальню. «Ну ладно!» – произнес отец. Теперь он находился в приподнятом настроении. У дверей произошла заминка из-за того, что каждый из нас уступил второму дорогу.
Теперь на месте, где раньше была кровать, не осталось ничего, кроме искомой рамы. В ней было что-то экзоскелетное и хрупкое – простой и экономный прямоугольник из черной стали. На каждом углу прямоугольника был ролик. Колесики роликов утонули в ковре под весом кровати и родителей и почти полностью скрылись в ворсе. На каждой стороне рамы у основания под углом в 90° была приварена стальная полочка, так, что эта единая прямоугольная узкая полка, перпендикулярная прямоугольнику рамы, обходила весь внутренний периметр. Полка, очевидно, поддерживала пользователей кровати и «королевские» пружинный и обычный матрасы.
Отец стоял как вкопанный. Не помню, что делала мать. Казалось, в течение долгого периода времени отец всматривался в раскрытую раму. Период характеризовался тишиной и неподвижностью пыльных комнат, омытых солнечным светом. Я на секунду представил, как каждый предмет мебели в спальне накрыт тканью и комнатой не пользуются годами, пока солнце встает, плывет и заходит за окном, и дневной свет в комнате становится все более и более спертым. Я слышал слегка разнящиеся подвывания двух электрических газонокосилок дальше по улице нашего микрорайона. В прямом свете, льющемся из окна главной спальни, плыли подвижные колонны поднятой пыли. Я помню, мне казалось, что это идеальный момент, чтобы чихнуть.
На раме толстым слоем лежала пыль и даже свешивалась серой бахромой с опорной полки внутри рамы. Разглядеть болты на раме было невозможно.
Отец промокнул пот и влажный грим на лбу рукавом, который стал темно-оранжевым от грима.
– Господи, вы гляньте на эту жуть, – произнес он. Посмотрел на мать. – Господи.
Ковровое покрытие в спальне родителей было с глубоким ворсом и синего цвета – оттенка темнее, чем бледно-синий общего декора спальни. Я помню, ковер был скорее королевского синего, с уровнем насыщения где-то между средним и сильным. Прямоугольник ковра королевского синего цвета, который скрывался под кроватью, также был покрыт толстым слоем свалявшейся пыли. Прямоугольник пыли был серо-белым, толстым и неровным, и единственным свидетельством того, что под ним скрывался ковер, был слабый болезненный голубоватый оттенок пыльного слоя. Казалось, пыль не просто попадала под кровать и стелилась по ковру в пределах рамы, но что она, скорее, каким-то образом пустила корни и выросла на нем, поверх него, как пускает корни и постепенно покрывает испорченную еду плесень. Слой пыли и сам был похож на испорченную еду – просроченный творог. Зрелище было тошнотворным. Кое-где причиной неровной топографии слоя служили предметы мусорного и потерянного типа, которые оказались под кроватью, – мухобойка, журнал приблизительно формата Variety, несколько бутылочных крышек, три скомканных «Клинекса» и, кажется, носок, – и затем покрылись пылью, придав ей новые формы.
Также стоял слабый запашок, кислый и грибной, как от старого коврика для ванной.
– Господи, даже воняет, – сказал отец. Он театрально вдохнул через нос и скривил лицо. – Даже воняет, вашу ж мать, – он промокнул лоб, пощупал подбородок и сердито посмотрел на мать. Его приподнятое настроение испарилось. Настроение всегда окружало отца, как силовое поле, и меняло любое помещение, где он находился, как запах или определенный оттенок освещения.
– Когда здесь в последний раз чистили? – спросил отец.
Мать ничего не ответила. Она смотрела на него, пока он подвигал стальную раму ботинком, отчего в солнечный свет из окна поднялось еще больше пыли. Кроватная рама казалась очень легкой, бесшумно двигалась на погруженных колесиках в роликах. Отец часто рассеянно двигал легкие предметы ногой, как иные рисуют каракули или изучают заусенцы. Коврики, журналы, телефонные и электрические провода, собственный снятый ботинок. Это был один из способов отца размышлять, собраться с мыслями или взять свое настроение под конт роль.
