– Рискну предположить, что в таком возрасте, должно быть, трудно разглядеть в себе великого спортсмена, Тина, когда не можешь даже за сетку заглянуть, но, наверное, еще труднее разглядеть в себе потенциал предоставлять развлечение, целиком поглощать чужое внимание. Разглядеть в себе высокоскоростной объект, на который смогут спроецировать себя зрители, позабыв о собственных пределах в свете почти беспредельного потенциала, который представляет собой такая юная девочка, как ты.
Яблоко вызывало сильнейшее слюноотделение.
– А отправит ее в Шоу до месячных – снова появится шумиха и популярные картриджи с девочкой, которая не выше собственной ракетки, а громит косматых славянских лесбиянок, и к четырнадцати от нее опять же останется только старый уголек на дне дворового мангала, – в голове крутилась старая военная шутка про яблоки. «Яблоко наверни, косточки на хер пошли» [162]. Хэл не помнил, что это должно значить.
Маман беззвучно щелкала пальцами и морщила лоб.
– Существует какое-то слово, обозначающее угли, оставшиеся на дне мангала по использовании. Вертится на языке.
Хэл это ненавидит.
– Клинкер, – мгновенно отвечает он. – От klinker, нижненемецкий, и klinckaerd, староголландский, «звучать, звенеть», входит в употребление около 1769-го: твердая масса, образованная в результате горения землистых примесей, таких как уголь, железная руда, известняк, – ему ненавистна мысль, что она может хотя бы подумать, будто он поведется на афазические морщины и щелчки, а еще – что и сам всегда так рад подыграть. Выпендреж считается выпендрежем, если сам его ненавидишь?
– Клинкер.
– В мангале не может быть клинкера. Древесный уголь очищают, чтобы он сгорал дотла. Клинкер, кажется, что-то металлическое. Смотри, например, этимологию в части звон-слэш-звук.
– Мне нравится подозревать, что именно поэтому многим нашим ученикам постарше нравится представлять меня этаким цирковым зазывалой, у которого в глазах крутятся балансовые отчеты, – потому что я предельно откровенен с каждым прибавлением к нашей семье в вопросе, откуда берутся ресурсы для профессионального тенниса и североамериканской юниорской образовательной системы для одаренных детей, которые хотят покорять вершины профессиональной или университетской карьеры, а значит, в итоге и на значительные операционные расходы академии вроде нашей, и на стипендии, как та частичная, которую мы счастливы предложить твоим родителям.
– Что ж, возможно, ты присоединишься к нам на трапезе? Мы примем и мисс Эхт, если ей разрешают бодрствовать за полночь.
Огрызок издал очень приглушенный цимбальный звук о дно урны Латеральной Алисы.
– Мне нельзя отпрашиваться с трени. Сразу после обеда мы с Уэйном должны играть против Слободана 221 и Хартигана на каком-то корпоративно-показательном мероприятии в Оберндейле.
– Ты просил Барри передать Герхардту, что лодыжка не заживает?
– На грунте нормально. Штитт все знает про лодыжку.
– Что ж, ни пуха ни пера вам обоим, – сумочка Аврил больше похожа на мягкий саквояж, чем на сумочку. – Тогда позволь одолжить тебе ключ на кухню.
Когда Хэл ходит по круговой траектории, он смотрит всегда над левым плечом Маман, а его планы сформировались между предложениями Маман поддаться одному из жестов вежливости.
– Мы с Тьмой думали сгонять вниз и что-нибудь перехватить под холмом, если и когда я отсюда выберусь.
– А.
Затем он с ужасом задумался, что ей мог сказать Стайс, столкнувшись у приемной, относительно ужина.
– Может, и Пемулис, по-моему, Пемулис был не против.
– Что ж, ни за что, ни при каких обстоятельствах не веселись.
Эхт и Тэвис теперь оба стояли, в кабинете. Хэл взглянул на их рукопожатие, и на долю секунды ему показалось, будто Ч. Т. дрочит, а девочка вскинула руку в нацистском салюте. Хэл подумал, что, может, он сходит с ума. Даже мякоть «Грэнни Смит» пахла духами.
Три месяца спустя, чуть раньше сегодня, до нового вызова, у зубного во врачебном кабинете стоял какой-то странный, острый, чистый, сладкий запах – обонятельный эквивалент флуоресцентного освещения. Там Хэл почувствовал холодный укол в десну и как затем расползался мороз, его лицо раздулось до размера морозного кучевого облака на фоне синего, как лосьон после бритья, неба на обоях дантиста. У доктора стоматологии Зегарелли были сухие темно-зеленые глаза, которые выпучились над мятно-голубой маской, будто вместо глаз были оливки, когда он наклонился для операции – от стоматологического света у него над головой возник такой средневековый нимб с неровной перспективой, который как будто стоит на затылке. Даже в маске дыхание Зегарелли пользуется дурной славой – эташников, вынужденных впервые лечь перед Зегарелли на диспансеризации ЭТА, учат, как дышать: вдыхать, когда выдыхает Зегарелли, и выдыхать с ним же, чтобы избежать двойного страдания, как Хэл, как раз сегодня.
