Кваббинский Центр Реабилитации располагается в отдалении от трассы 27 в конце извилистой ухоженной гравийной дороги, освещенной старинными классическими фонарными столбами, фонари на которых из рифленого стекла и многогранные, как конфетницы, и предназначены, кажется, больше для настроения, чем света. Потом подъезд к самому зданию – еще более извилистая дорожка, практически туннель в медитативных соснах и ломбардских тополях с плохой осанкой. Стоит съехать с трассы, как ночной пейзаж дальнего пригорода – настоящей глуши Бостона – кажется призрачным и притаившимся. Под колесами Хэла хрустит галька. Какая-то птица гадит на лобовое стекло. Дорожка постепенно расширяется в как бы дельту, и затем в парковку с мятнобелым гравием – здесь физически и находится КЦР, кубический и задумчивый. Здание – в духе новомодных недеформированных кубов из грубых кирпичных панелей с гранитной кладкой по углам. Атмосферно подсвеченное снизу очередными классическими фонарями, оно кажется скорее деталькой конструктора из ящика игрушек какого-то ребенкатитана. Окна – такие дымчато-коричневые, которые на дневном свете превращаются в темные зеркала. Когда они только появились в продаже, покойный отец Хэла публично хулил их в интервью «Линзам & Стеклам». Сейчас, освещенные изнутри, окна казались каким-то загрязненными, окровавленными.
На добрых двух третях парковочных мест стоят знаки «Для персонала», что кажется Хэлу странным. Тягач после загасания двигателя сперва рычит и пыхтит, и, наконец, передернувшись и перднув, утихает. Мертвая тишина, не считая шипения редкого трафика на 27-й вдали за деревьями. В пригородном Натике живут только работающие по ТП из дома или привычные к марафонским поездкам. Или здесь прохладней, или, пока Хэл добирался, пришел холодный фронт. У соснового воздуха на парковке этиловая нотка зимы.
Большие двери и притолока КЦР тоже из этого тонировано-отражающего стекла. Очевидного звонка нет, но двери не заперты. Открываются они с усилием изменения давления, как все ведомственные двери. Вестибюль цвета саванны просторный, тихий, со смутным медицинским/ стоматологическим запахом. Звуки поглощает плотный светло-коричневый дакрониловый ковер. Есть кольцевой стол – сестринский пост или ресепшн, – но за ним никого.
Так тихо, что Хэл слышит, как в голове скрипит кровь.
«32А» следом за «КЦР» в белом буклетике девушки, предположительно, номер комнаты. Хэл в куртке без «ЭТА» и со стаканом НАСА в руках, куда он сплевывает. Ему пришлось бы сплевывать, даже если бы он не жевал табак; «Кадьяк» – почти прикрытие или предлог.
В вестибюле не видно карты или таблички типа «Вы находитесь здесь». Жар в вестибюле обволакивает, но при этом кажется каким-то пористым; словно с переменным успехом борется с прохладой, исходящей от тонированных стекол входа. Сквозь стекло фонари на парковке и подъездной дорожке – пузыри света цвета сепии. Внутри же закарнизная подсветка на стыке стен и потолка дает непрямой свет, без теней и словно поднимающийся от самих предметов в помещении. В первом длинном коридоре, который пробует Хэл, такое же освещение и ковер цвета львиной шкуры. Номера дверей доходят до 17, а когда Хэл сворачивает за угол, начинаются с 34А. Двери – под светлое дерево, но выглядят толстыми и надежными, заподлицо с косяками. Также пахнет несвежим кофе. Цветовая схема стен – что-то среднее между пюсом и кожурой зрелого баклажана, довольно тошнотворная в сочетании с песчано-коричневым ковром. Во всех зданиях с лечебной тематикой стоит тонкий слащавый стоматологический подзапах. Еще в КЦР, кажется, в вентиляционной системе работает какой-то бальзамовый освежитель воздуха, но и он не перебивает сладковатую медицинскую вонь и мягкий кислый аромат казенного питания.
