С тех пор, как он вошел, Хэл не слышал ни одного человеческого звука. У тишины в здании блестящий звук абсолютной тишины. Шаги по дакронилу беззвучны. Он чувствует себя крадущимся домушником, и стакан НАСА прижимает к боку, а буклет АН поднимает выше, и обложкой перед собой, словно какое-то оправдательное удостоверение. Вокруг обработанные на компьютере пейзажи на стенах, низкие столики с глянцевыми брошюрами, «Сидящий арлекин» Пикассо в рамке и ничего, что бы не было казенным барахлом, – визуальная музыка в лифте. Когда шаги беззвучные, кажется, будто мимо просто проплывают строи дверей. В тишине чувствуется какая-то угроза. Хэлу кажется, что все кубическое здание излучает напряженную угрозу, как живое существо, которое решило затаиться. Если бы Хэла попросили описать свои чувства, пока он искал комнату 32А, лучшее, что он нашелся бы ответить, что ему хотелось бы оказаться в любом другом месте и чувствовать себя как-нибудь по-другому. Рот заливается слюной. Кружка на треть полная и тяжелая, и не самое привлекательное зрелище. Пару раз он промахнулся и замарал коричневый ковер темным плевком. После двух поворотов на 90 градусов очевидно, что коридор образует идеальный квадрат вокруг первого этажа куба. Он не видел ни одной лестницы или входа на лестницу. Он довольно вязко опустошает содержимое стакана НАСА в грязь в горшке с гевеей. Здание КЦР может быть из этих пресловутых рубиковских кубов, которые кажутся топологически неискаженными, но внутри на деле непроходимы. Но за третьим поворотом номера начинаются с 18, и теперь Хэл слышит то ли очень отдаленные, то ли очень приглушенные голоса. Буклет АН он выставил перед собой, как распятие. С собой у него 50 долларов США и еще 100 долларов купюрой с орлом, листом и метлой ОНАН, потому как он не представлял, во сколько обойдется первоначальный взнос. КЦР оплатило престижный участок в Натике и передовые услуги архитектора геометра-минималиста с дипломом из Сан-Паулу не одной альтруистической доброй волей, это уж точно.
Дверь с отделкой под дерево в комнату 32А была так же выразительно закрыта, как и все остальные, но приглушенные голоса доносились только из-за нее. В буклете значилось, что начало Собрания в 17:30, а сейчас было только 17:20, и Хэл решил, что голоса могли обозначать какой-нибудь предсобранческий ликбез для тех, кто пришел впервые, как бы для пробы, просто разведать, что к чему, поэтому входит без стука.
У него до сих пор непреодолимая привычка тянуться поправить галстук-бабочку перед тем, как войти в незнакомую комнату.
И если не считать тонких резиновых чехлов, дверные ручки в Кваббинском Центре Реабилитации такие же, как в ЭТА, – плоские латунные планки, прикрученные болтами к замковому механизму, поэтому, чтобы открыть дверь, надо потянуть ручку вниз вместо того, чтобы чтото крутить.
Но Собрание, оказывается, уже в разгаре. Оно и близко не такое многолюдное, чтобы создать атмосферу анонимности или очевидения невзначай. В теплой комнате на оранжевых пластиковых стульях с ножками из стальных трубок сидят девять или десять взрослых мужчин среднего класса. У всех до единого борода, и каждый в брюках-чинос и свитере, и все сидят в одинаковых позах – скрестив ноги по-турецки и положив руки на колени, и все в носках, причем обуви и зимней одежды нигде не видно. Хэл прикрывает дверь до щелчка и как бы крадется вдоль стены к пустому стулу, выставляя напоказ буклет Собрания. Стулья беспорядочно разбросаны, и их оранжевый цвет неприятно дисгармонирует с цветами самой комнаты: стенами и потолком цвета соуса «Тысяча островов» – цветовая схема с невспоминаемыми, но нездоровыми ассоциациями для Хэла – и тем же дакрониловым ковром цвета львиной шкуры. И теплый воздух в 32А спертый от СО2 и неприятного букета рыхлых мужских тел среднего возраста без обуви – затхлого мясистого сырного запаха, даже тошнотворнее, чем в раздевалке ЭТА после мексиканской фиесты миссис Кларк.
