Он вроде как спал. В лихорадочном сне ему виделось, как корчатся и вопят над пляжем в Беверли, штат Массачусетс, темные корчащиеся грозовые тучи, как растет ветер, пока Герман, Полиуретановая Вакуоль, не треснула от натуги, оставив рваную вдыхающую пасть, которая дергает Гейтли за пижаму «Доктор Дентонс» ХХЬ. Синего плюшевого бронтозавра из колыбельки засосало прямо в пасть. Его мать на кухне избивал мужик с пастушьим посохом, и она не слышала истошных воплей Гейтли о помощи. Он головой проломил прутья кроватки, направился к входной двери и выбежал наружу. Черные тучи над пляжем опускались и клокотали, вихрили песок, и на глазах у Гейтли из туч показалось и медленно опустилось торнадное рыло. Тучи как будто то ли рожали, то ли срали. Гейтли бросился через пляж к воде, прочь от торнадо. Он прорвался сквозь бешеные буруны к глубокой теплой воде, и погрузился, и сидел, пока не кончился воздух в легких. Уже было непонятно, кто он – маленький Бимми или взрослый Дон. Он быстро всплывал за мощным глотком воздуха и снова погружался туда, где было тепло и спокойно. Торнадо на пляже не двигался, раздувался и улегался, вопил, как реактивный двигатель, открывал свою дышащую пасть, молнии на воронке торчали, как волосы. Он слышал обрывки криков, с которыми его звала мать. Торнадо нависал прямо над пляжным домиком и тот весь сотрясался. На порог выбежала мать, растрепанная и с окровавленным ножом «Гинсу», и звала его. Гейтли попытался позвать ее к себе, на глубину, но даже сам не слышал свой голос сквозь вопли шторма. Когда торнадо обратил к ней свою острую пасть, она выронила нож и схватилась за голову. Пляжный домик взорвался, и мать взмыла прямо в воронку, молотя руками и ногами так, словно плыла по воздуху. Она исчезла в пасти, вращаясь, ее затянуло выше, в самую пучину торнадо. За ней последовали черепица и доски. Никаких признаков пастушьего посоха того мужика, который ее бил. Правое легкое Гейтли ужасно жгло. В последний раз он увидел мать, когда конус воронки подсветила молния. Она все кружилась и кружилась, как будто в сливе, поднимаясь, пытаясь грести, подсвеченная синим. Когда он вынырнул вдохнуть и открыл глаза, вспышка молнии оказалась белым цветом залитой солнцем комнаты. Крошечный вращающийся образ матери растворился на фоне потолка. То, что казалось тяжелым дыханием, было его попыткой закричать. Простыни на тощей койке промокли и страшно приспичило ссать. Наступил день, и правая половина тела была уже далеко не онемевшей, и он немедленно заскучал по ощущению теплого цемента, когда она была онемевшей. Крошка Юэлл пропал. Каждый удар пульса терзал правый бок. Ему казалось, он больше не выдержит ни единой секунды. Он не знал, что тогда случится, но казалось, что не выдержит.
Позже по его лицу водила холодной губкой то ли Джоэль ван Д., то ли медсестра Св. Е. в вуали УРОТ. Его лицо было такое большое, что протирать приходилось долго. Для медсестры прикосновение вроде бы было чересчур нежным, но потом Гейтли услышал где-то сзади над головой звон, с которым меняют или по-медсестрински шебуршат капельницами. Он не мог попросить, чтобы ему сменили простыни или помогли сходить в туалет. Через какое-то время, когда женщина в вуали ушла, он просто сдался и сходил под себя, но вместо ощущения мокрого тепла услышал, как с нарастающим металлическим звуком наполняется чтото рядом с койкой. Он не мог поднять простыни, чтобы посмотреть, к чему его подключили. Жалюзи были открыты, и комната казалась такой ярко-белой в солнечных лучах, словно ее отбелили и прокипятили. Парня то ли с квадратной головой, то ли с коробкой на голове куда-то перевели, его койка осталась незастеленной, перила с одной стороны – опущенными. Привиденческие силуэты или силуэты в тумане пропали. В коридоре было не светлее, чем в комнате, и Гейтли не видел никаких теней в шляпе. Он даже не знал, реальна была прошлая ночь или нет. От боли трепетали веки. Он не плакал от боли с четырех лет. Последнее, что он подумал, прежде чем закрыть веки от режущего белого света палаты, – что, возможно, его кастрировали: так он всегда слышал слово «катетеризировать». Он чувствовал запах протирочного спирта и какой-то витаминной вони, и себя.
