В какой-то момент пришла, кажется, настоящая Пэт Монтесян, и влезла ему волосами в глаз, когда целовала в щеку, и сказала, что если он будет держаться и сконцентрируется на выздоровлении, все будет хорошо, и что в Эннет-Хаусе все вернулось в норму, более-менее, и в основном в порядке, что ей жаль, что ему пришлось справляться с такой ситуацией в одиночку, без поддержки и совета, и что она прекрасно понимает, что Ленц и канадские амбалы не ждали, пока он кому-нибудь позвонит, что он сделал в данных условиях все, что возможно, и ему не надо себя накручивать, чтобы он расслабился, что насилие вовсе не было рецидивистским адреналиновым насилием, а просто он сделал в данных обстоятельствах все, что было возможно, и постоял за себя и за жильца Эннет-Хауса. Пэт Монтесян, как всегда, была во всем черном, но деловом, будто вела кого-то в суд, и в деловом костюме походила на мексиканскую вдову. Она действительно сказала «амбалы» и «накручивать». Она сказала не переживать, Хаус – сплоченное сообщество, и оно может о себе позаботиться. Она все время спрашивала, не хочет ли он спать. Рыжий цвет ее волос отличался и был не таким огненно-рыжим, как рыжий цвет волос Джоэль ван Д. Левая половина ее лица была очень доброй. Гейтли с трудом понимал, о чем она говорит. Его немного удивляло, что к нему до сих пор не заявились Органы. Пэт ничего не знала о безжалостном помощнике прокурора и задохнувшемся канашке: Гейтли очень старался открыто поделиться своим катастрофическим прошлым, но некоторые темы все равно казались малость самоубийственными. Пэт сказала, что Гейтли демонстрировал поразительные покорность и решимость в отказе от всех наркотических обезболивающих, но она надеялась, он не забыл: все, что он может и должен, – отдаться на волю Высшей Силе и следовать велениям сердца. Что Кодеин или, может, Перкосет 341, или, может, даже Демерол не считается за рецидив, если в самой глубине души он будет знать, что его намерения чисты. Ее рыжие волосы были распущены и выглядели нерасчесанными и примятыми с одной стороны; она выглядела измотанной. Гейтли очень хотел спросить у Пэт насчет уголовных последствий светопреставления с амбалами накануне. Он понял, что она спрашивает, не хочет ли он спать, потому, что, когда он пытался заговорить, казалось, что он зевает. Его неспособность все еще говорить напоминала онемелость из кошмаров, безвоздушную и адскую, жуткую.
Вся сцена с Пэт М. была потенциально нереальной из-за того, что в конце Пэт М. безо всякой причины ударилась в слезы, и безо всякой причины Гейтли так засмущался, что сделал вид, будто отключился, и снова уснул и, возможно, видел сны.
Почти наверняка приснившимся и нереальным был эпизод, когда Гейтли резко очнулся и увидел миссис Лопате – обже дарт из Сарая, которую время от времени приносили в Эннет-Хаус и устанавливали перед телевизором, – сидящую в металлически-сером инвалидном кресле с перекошенным лицом, упавшей головой, свалявшимися волосами, смотревшую не на него, а скорее как будто на капельницы и что-то обозначающие мониторы сверху и позади его большой колыбели, то есть не говорившую с ним и даже не смотревшую на него, но все равно в какомто смысле его поддерживавшую, каким-то образом. И хотя она ни при каких обстоятельствах не могла здесь оказаться, тогда Гейтли впервые осознал, что это именно она, кататоническая миссис Л., была той самой женщиной, которую он видел по ночам, когда она трогала дерево на газоне перед блоком № 5, иногда, когда он только стал сотрудником. Что это все один человек. И что это осознание было настоящим, хотя сама женщина в палате – нет, и из-за этих хитросплетений глаза снова закатились и он снова отключился.
Затем в какой-то момент попозже у самых перил койки на стуле появилась Джоэль ван Дайн, в вуали, в трениках и свитере, который начинал распускаться, в вуали с розовой каймой, молча, наверно, глядя на него, наверно, думая, что он без сознания с открытыми глазами или в бреду из-за «Нокземы». Вся правая половина тела болела так, что каждый вдох был как бы сложным решением. Ему хотелось расплакаться, как ребенку. Молчание девушки и безликость вуали через какое-то время напугали его, и он всей душой жалел, что не мог попросить ее прийти попозже.
Никто не предлагал ему поесть, но есть и не хотелось. От сгиба локтя левой руки, а также от запястий к капельницам тянулись трубки. Еще одна трубка выходила из него внизу. О ней он даже думать не хотел. Он все спрашивал свое сердце, будет ли согласие на невинный кодеин рецидивом, с точки зрения сердца, но сердце уклонялось от ответа.
