– В Святом Колли его помнят только Крокодилы. Мой личный папочка им восхищался, вырезал фотографии из газет, в детстве, – по голосу Гейтли слышит, что она улыбается. – Но как я поступала раньше: выбрасывала трубку, грозила небу кулаком и заявляла: «Бог мне гребанный свидетель – БОЛЬШЕ НИКОГДА, с этой минуты, прямо сейчас, Я ЗАВЯЗЫВАЮ НАВСЕГДА», – еще у нее есть привычка, когда она что-то рассказывает, задумавшись, приглаживать ладонью затылок, где держат вуаль заколки и шпильки. – И я запиралась дома, завязывала на одной Самодеятельности. И считала дни. Гордилась каждым днем. Каждый день казался доказательством чего-то, и я их считала. Складывала. Выстраивала мысленно в ряд. Понимаешь? – Гейтли отлично понимает, но не кивает, чтобы она продолжала сама. Она говорит: – И вскоре это начинало выглядеть, неправдоподобно. Как если бы каждый новый день был машиной, которую надо перепрыгнуть Книвелу. Одна машина, две машины. Когда я добиралась, скажем, до 14 машин, число само по себе ошеломляло. Перепрыгнуть через 14 машин. И весь следующий год – глядишь вперед, а там сотни и сотни машин, и я в полете хочу перепрыгнуть все, – она оставила затылок в покое и наклонила голову. – Кто бы смог? Откуда я вообще взяла, что так кто-то может бросить?
Гейтли помнил несколько своих пиздецовых отходняков. На мели в Мэйдене. Плеврит в Салеме. Заставшие врасплох четыре дня в ИУМБиллерике. Он помнил и нескольконедельную абстягу на полу ревирского обезьянника по милости старого доброго помпрокурора Ревира. Взаперти, с ведром вместо унитаза, в форменной парилке, пока по полу шарашил ужасный ледяной сквозняк. Завязка. Резкая Отмена. Соскок. Дохлая птичка. Он никак не мог – но пришлось, взаперти. 92 дня в ревирском изоляторе. Чувствуя острый край каждой прошедшей секунды. Переживая время по секунде за раз. До упора его растягивая. В абстяге. Каждая секунда: он помнил: сама мысль об ощущении, что он будет ощущать эту секунду еще 60 таких секунд, – он не мог ее вынести. Просто, блядь, не мог. Пришлось строить стены вокруг каждой секунды, просто чтобы пережить их. Первые две недели в его памяти телескопически сложились как бы в одну секунду – даже меньше: в пространство между двумя ударами сердца. Вдох и секунда, пауза и перегруппировка перед каждой ломкой. По обе стороны удара сердца раскидывало свои чаячьи крылья бесконечное Сейчас. И он никогда, ни до, ни после, не чувствовал себя настолько мучительно живым. Жизнь в Настоящем между двумя ударами пульса. Вот о чем говорят белофлаговцы: жить целиком внутри Момента. Когда-то, когда он Пришел, весь день мог пролететь в миг. Потому что он Терпел Абстягу.
Но это межударное Настоящее, это чувство бесконечного Сейчас – в ревирском изоляторе оно исчезло, вместе с рвотными позывами и ознобом. И он пришел в себя, с трудом сел на край койки и перестал Терпеть – потому что больше Терпеть было не надо.
Его правая сторона болит запредельно, но эта боль – и близко не боль Абстяги. Он задается вопросом, иногда, не этого ли от него хотели Грозный Фрэнсис и остальные – снова Терпеть между ударами сердца; пытается представить, какая невозможная решительность нужна, чтобы прожить так всю жизнь, по собственному желанию, от начала до конца: в секунде, внутри Сейчас, замуровавшись и скрывшись между двумя медленными ударами сердца. Наставник самого Грозного Фрэнсиса, полутруп, которого вкатывали в «Белый флаг» на коляске и называли «Сержантом», повторяет это все время: это дар, Сейчас: это истинный дар АА – ориентир в мире лжи и непостоянства: неслучайно же оно называется Настоящее.
– И все-таки только когда на меня показал мой земляк – бедолага из трубы, вытащил меня и я произнесла это вслух – только тогда сама поняла, – сказала Джоэль. – Необязательно бросать именно так. А можно самой выбрать, как, и мне помогут придерживаться выбора. Кажется, до этого я даже не осознавала, что могу. что правда могу. Я могу жить в одном бесконечном дне. Могу. Дон.
