Жильцы между Гейтли и дверью, с широко раскрытыми глазами, вдруг расступаются у кого-то на пути. Сперва Гейтли видит между ними только пластмассовое почкообразное судно и цилиндрическую штуковину вроде помеси бутылки из-под кетчупа и спринцовки с надписью «Флит» на боку веселенькими зелеными буквами. Назначение такого снаряжения дошло через секунду. Затем он увидел сестру, которая надвигалась прямо на него, и исступленное сердце с грохотом ушло в пятки. Диль и Макдэйд издали звуки душевного прощания и скрылись за дверью с расплывающейся в глазах скоростью матерых наркоманов. Сестра не была ни пингвинихой с поджатыми губами, ни громогласной негритянкой. Эта выглядела как модель из каталога пикантного медсестринского белья, как человек, которому приходится закладывать широкие крюки вокруг строек во время перерывов на обед. Развернулась и тут же дошла до абсурда воображаемая картина союза Гейтли с этой роскошной медсестрой: он, лежа на качелях веранды и отклячив зад, она, беловолосая, ангелоподобная и уносящая что-то в почкообразном судне к высящейся куче за домиком его закатных лет. Всяческая злость тут же испарилась, и он приготовился просто сдохнуть на хрен от стыда. Сестра остановилась, крутнула судно на пальце и пару раз сдавила длинный цилиндр «Флит», выпустив струйку прозрачной жидкости, зависшей в свете из окна, – как ковбой, который небрежно вращает шестизарядник, – и одной своей улыбкой просто-таки переломила Гейтли хребет. Он начал мысленно твердить молитву о душевном покое. Стоило ему пошевелиться, как он чувствовал запах собственного немытого тела. И даже не будем о том, как долго и больно пришлось переворачиваться на левый бок, обнажить зад и одной рукой подтягивать колени к груди – «Как у нас говорится, обними коленки, словно это твоя любимая», – сказала она, положив ужасно нежную холодную ладонь на задницу Гейтли, – так, чтобы не замять ни катетер с капельницей, ни толстую приклеенную трубку, которая уходила бог знает в какие недра.
Я собирался вернуться и посмотреть дефенестрацию Стайса, проведать Марио и сменить носки, и изучить отражение в зеркале на предмет непреднамеренного восторга, послушать сообщения Орина на автоответчике и потом раз или два – арию оттянутой смерти из «Тоски». Лучше «Тоски» для беспричинной печали еще ничего не придумали.
Я шел по влажному коридору, когда и началось. Не знаю, с чего. Какой-то вариант паники телескопического самоосознания, столь катастрофической во время матча. Вне корта я раньше не чувствовал ничего подобного. Не сказал бы, что это целиком неприятное ощущение. Необъяснимая паника обостряет чувства почти до невыносимости. Этому нас научил Лайл. Начинаешь очень ярко воспринимать окружение. Лайл советовал обратить восприятие и внимание против самого страха, но учил это делать только в игре, на корте. У всего вокруг стало слишком много кадров в секунду. У всего стало слишком много нюансов. Но это не сбивало с толку. Яркостью можно было управлять. Просто надо привыкнуть к яркости и резкости. Не похоже на ощущения под кайфом, но все равно все вокруг стало очень – ясным. Мир внезапно показался почти съедобным, удобоваримым. Тонкая кожица света на лаке плинтуса. Сливки акустической плитки потолка. Лосино-бурые продольные узоры темной древесины дверей комнат. Тусклый латунный блеск ручек. Но все без абстрагированного, когнитивного ощущения Боба или Звезды. Сигнально-красный цвет подсвеченного знака «Выход» над лестницей. Из ванной вышел Сонный ТиПи Питерсон в ошарашивающем клетчатом халате, с лицом и ногами сомонового цвета после горячей воды, и исчез в своей комнате напротив, даже не заметив, как я пошатываюсь, привалившись к прохладной мятной стене коридора.
