Самое сексуальное, что Гейтли когда-либо делал с Памелой ХоффманДжип, – ему нравилось распутывать ее кокон из одеял, забираться к ней и крепко-крепко прижиматься сзади, своим корпусом заполняя все ее мягкие изгибы, и затем засыпать, уткнувшись в ее родничок. Гейтли беспокоило, что он понимал желание Факельмана спрятаться и вымарать, но сейчас, ретроспективно, его еще больше беспокоит, что он и нескольких минут не пролежал в беспокойстве в обнимку с коматозной девушкой, как почувствовал знакомое желание, которое вымарывало любое беспокойство, и что той ночью он, распутавшись из кокона и поднявшись, так автоматически этому желанию повиновался. А хуже всего кажется, что он выбрел из спальни в одних джинсах и тут же двинул в гостиную, где сидел на корточках рядом с горой из 10-мг дилаудидок, миской с дистиллированной водой, набором баянов и плиткой «Стерно» мокрый Факельман со ртом в шоколаде, что Гейтли так автоматически выбрел к Факельману, делая вид – перед самим собой в том числе, вот что хуже всего, – делая вид, что вышел просто проведать бедного старого Факельмана, может, попробовать уговорить его что-нибудь предпринять, пойти и покаяться перед Соркиным или сбежать из этих краев, а не просто прятаться в углу с мозгом на нейтралке, подбородком на груди и растущим сталактитом шоколадной слюны на нижней губе. Потому что он знал, что первым делом Факельман, стоит Гейтли покинуть П. Х.-Д. и выбрести в опустошенную гостиную, пороется в гортексовом наборе баянов, достанет новенький запечатанный шприц и пригласит Гейтли присесть рядом и улететь. Т. е. чуть-чуть употребить из этой горы Дилаудида, составить компанию Факельману. Что Гейтли, к своему стыду, и сделал, тогда, и никто не вспомнил о скользкой дорожке Факельмана и необходимости что-нибудь предпринять, так они настроились на убаюкивающий гул Синевы в голове, который вымарывал все, пока Памела Хоффман-Джип лежала в соседней комнате, плотно закутавшись, и смотрела сны про барышень и башни, – Гейтли так и сделал, в красках помнит он, он позволил Факельману вмазать их обоих, и убеждал себя, что это только чтобы составить компанию Факельману, что это как сидеть с заболевшим другом, и (наверное, самое худшее) сам в это верил.
Воспоминания и бодрствование перемежались краткими антрактами горячечных снов, как бы. Ему снится, как он держит путь на север на автобусе цвета собственных выхлопных газов, проезжая одни и те же распотрошенные коттеджи и простор бурного моря, и рыдает. Сон все идет и идет, без всякого финала или приезда, а он лежит в койке, плачет и потеет, застряв во сне. Гейтли резко приходит в себя, когда лбом чувствует прикосновение шершавого язычка – почти как робкий язычок Нимица, маленького котенка военного полицейского, когда у полицейского еще был котенок, до таинственного времени, когда котенок исчез, кухонный измельчитель мусора не работал несколько дней, а похмельный полицейский сидел перед блокнотом за кухонным столом со светловолосой головой в руках, просто сидел так несколько дней, и мама Гейтли ходила бледная как черт знает что и долго не приближалась к кухонной раковине, и убежала в ванную, когда Гейтли наконец спросил, что за дела с измельчителем мусора и где Нимиц. Впрочем, когда Гейтли удается разлепить веки, язык и близко не Нимица. Призрак вернулся, прямо к койке, одетый как и раньше и размазанный по контуру льющимся из коридора с тенью в шляпе светом, и но только теперь с ним еще один призрак, моложе, куда более физически подтянутый и в пидорских велосипедных шортах и американской майке без рукавов, который наклоняется над перилами Гейтли и. сука-блядь, лижет гейтливский лоб шершавым языком, и когда Гейтли рефлекторно бьет мужика по карте – еще ни один мужик не прикасался языком ко лбу Д. У. Гейтли и выжил, – он успевает осознать, что в дыхании призрака нет тепла, или запаха, прежде чем оба призрака исчезают, а голубая раздвоенная молния боли от резкого удара швыряет его обратно на горячую подушку с выгнутой спиной и задушенным трубкой криком, а его глаза закатываются к сизому свету чего-то похожего на сон.
