на ценниках длинные, ложные цены,
дрянные карманы простых работяг,
жиры обнаглевших блюстителей власти,
придуманный, вбитый в сознания враг,
экранная дурь и народные масти,
немытые улицы, рваный асфальт,
бесцельность свободы и рухлядь хрущёвок,
бродячие псы и старинный базальт,
края продавцов и трибунных речёвок,
согласье с вождём и рублём из казны,
солдатская удаль, смешки патриотов,
цветенье моей тридцать пятой весны
на фоне летящих на бой самолётов…
В осадном кольце за равниной,
под пышностью свежих стогов,
в песочно-еловой долине
мы терпим метанья врагов.
Стреляют, бомбят хаотично,
крушат этот лес наугад,
копают совсем неприлично,
как будто хотят вырыть клад;
корчуют кусты и деревья,
кромсают тела и Эдем,
ломают места и предместья,
наносят увечья всем-всем
и рвут там, где юно и тонко,
и роют в болоте, средь суш.
Пока ж достают потихоньку
жемчужины воинских душ…
Среди застеклённых советских "теплиц",
окрашенных рам и завешанных окон,
кирпичного дома, где старости лиц,
одно только место – раздетость балкона.
Он, как голубятня напротив меня,
открытая горсть для кормленья пернатых,
бетонно-стальное гнездовье в тенях,
помойный контейнер средь улиц и сада.
Хозяин их кормит, но людям в ущерб.
Перила увенчаны сизою стаей.
Помог бы отстрел и отравленный хлеб!
Но жалко птиц мира в преддверии мая!
Чудное, прекрасное место в тиши,
где мило воркуют крылатые леди,
где злятся на всех сизарей этажи,
где засраны окна у нижних соседей…
Опять я в борделе сливаю заначку
и сумму, что выдали мне час назад
на нужды семьи и на выплату прачке.
А я выпиваю средь девок, как гад.
Устал от всего: нелюбви и рутины,
пелёнок и криков, и жирной жены,
начальника – наглой и жадной скотины,
и комплексов детства, и давней вины.
Фривольно в покое продажного счастья,
которого нет за уставшей спиной.
Лишь тут выпускаю я птицу и страсти!
Лишь тут становлюсь настоящим, собой!
Истрачу я всё на Марго или Дашу.
От вылитой лавы мне станет легко…
А дома супруга, больная мамаша
и дети, что ждут от отца молоко…
Война неподалёку.
Дрожит земля и лес.
Огней, кровей потоки.
И правит этим бес.
Стрельба, резня и стоны.
Борьба идёт на нас.
Коль будет гон погони,
то сдохнем через час.
Пока же фронт стабилен,
жильцы поспешно жнут,
снуют в деревьях пилы,
детишки не ревут.
Как будет житься завтра?
Кто будет падать, жить?
Надеемся на кадры,
что смогут защитить…
Дома, как стога из рассыпчатой глины,
накрытые шифером, сталью и сном,
старинной, графитной, рифлёной резиной,
помятым, корытным и вымокшим дном,
ветвями и ржавчиной листьев гниющих,
просохшими кронами летних дерев,
кусками суков отпадавших, длиннющих,
взлетевшими тканями дядь или дев,
покрышками, толями, сажей и пылью,
ворсинками проволок, шерсти, волос,
пушинками, перьями с килей и крыльев,
упавшими нотами грома и гроз,
помётом, лучами, дождями, снегами,
роями зелёных и алчущих мух,
валежником, кедами и сапогами
я тридцать пять лет лицезрю тут вокруг…
Окружная даль широка и длинна;
смиряет последних убогих и нищих.
По жизни на сердце одна лишь вина,
что я не сбежала от старородивших.
Они – поселенцы у "важных" границ,
где нет городов, доброты, урожаев,
просвета во тьме, мужиков и больниц…
"Зачем они в ад меня этот рожали?"
Родительский быт износил много жил.
Сиделкой их хвори блюла до упаду.
Дрянное житье довело до могил,
что тихо молчат тут без стел и оградок.
Вот так, просидев и помочь не сумев,
увязла я в скорби, годах и безвольи.
Из глины и палок отстроив дом-хлев,
осталась в плену у ветров среди поля.
Вокруг нет дорог, очень мало лесов,
а цены на уголь – почти как алмазы.
Осталось три пары беднейших дворов,
которые гаснут, стареют по часу.
Промёрзшие стены топлю кизяком,
внимаю радийным прогнозам погоды.
Седины покрыты узорным платком,
который шит ради тепла, а не моды.
В далёкую глушь не добрался жених.
Поэтому я и одна, без ребёнка.
Лишь две фотографии мёртвых родных.
Спасает навоз от коров, поросёнка.
Какой благодатный покой!
Тепло одеяльных нарядов.
Рассвет золотисто-цветной.
Сопящая мордочка рядом.
Лицо, как икона в тиши.
В него лишь с недавнего верю.
За тюлем, стеклом этажи.
Над нами цветочность материй.
Высокие пики квартир.
Рядами леса вавилонов.
А в нашем мирке милый мир.
Мы – рыбки в прозрачном затоне.
Забавный домашний пейзаж.
Пока бескофейность посуды.
Любовно-простой антураж.
Осенне-весеннее чудо…
Наталии Воронцовой
Мои достиженья – готовка на кухне,
где чистка, порезка, поджарка и пар.
Я – кухарь для новой солдатской коммуны.
Я – повар армейский, простой кулинар.
Я стряпаю кушанья целыми днями,
ваяю домашние блюда бойцам,
имею я дружбу со всеми парнями,
с душой кашеварю погонным отцам.
Я – мирный боец и почти безоружный.
Коль надо, топор превращу в томагавк.
Мне пара приёмов, ударов не чужды.
В атаку сумею погнаться стремглав.
Порой я рыбак и охотник с исканьем.
Балую солдат чрез уменье и пот.
