— А запись разговора с Кирсановой у вас сохранилась? — спросила девушка.
Верховский кивнул.
— Конечно, — сказал он, — я передам вам, по возможности.
Что значит по возможности, промелькнуло у Ксении, однако вслух она спросила:
— Или ничего конкретного она вам не говорила?
— Только то, что её подругам грозит опасность, — сказал Верховский, — ничего конкретного.
Он хотел подлить ей вина и случайно прикоснулся к её руке. Её словно бы обожгло. Что происходит?
— Я должен был сразу рассказать, — произнес Верховский, — просто, честно признаюсь, я вам не доверял.
— А сейчас стали доверять? — поинтересовалась Ксения. — Что же изменило ваше мнение?
Верховский наклонился ближе.
— Вы мне понравились, Ксения, — сказал он, — заинтересовали. Я никогда не видел женщину, которая так увлечена своим делом.
Авалова улыбнулась.
— Вы тоже увлекаетесь, — заметила девушка, — даже слишком.
Верховский скопировал её улыбку.
— Нам необходимы перемены, — сказал он, — я считаю, что я тот, кто может начать их. Я всегда ощущал в себе это желание, наверное, с рождения.
— Большой дар есть большая ответственность, — напомнила Ксения, — а как же личная жизнь? Возможность быть обычным человеком?
— На втором плане, — сказал Верховский, — разве вы не так живете? Разве у вас никогда не возникало желание установить новый, более справедливый порядок? Вы же видите столько слез и трагедий. Да взять хоть убийство этих девочек. Разве они не заслужили жизнь? Разве вам никогда не хотелось использовать свою власть, чтобы установить справедливость?
Он каким-то странным образом словно бы угадал её мысли. То, что она сама прокручивала в своей голове… может, он просто сам так думал?
— Благими намерениями вымощена дорога в ад, — сказала девушка, — желание установить справедливую власть приводит к желанию установить свою собственную.
Верховский фыркнул.
— В беспокойные времена, не все ли равно? — мягко спросил он. — Главное, чтобы эта власть была справедливой.
Ксения покачала головой.
— К кому бы ни попала власть, даже к самому справедливому, — сказала девушка, — его действия будут направлены лишь на то, чтобы удержать её, потому что каждый, кто имеет власть, боится её потерять.
Он улыбнулся с легкой самоиронией.
— По-вашему это цель любого политика? Что же остановит его от властолюбия?
Ксения пожала плечами.
— Закон, — сказала она, — да, это банально, но это так.
— Закон, — фыркнул Верховский, — закон вещь относительная. Закон устанавливается той же властью, которая хочет сохранить себя, как вы говорите. И уничтожает любого, кто покусится на неё.
— Вы должны добавить с «с вашей помощью», — усмехнулась Ксения.
— О да, — улыбнулся Верховский, — ведь полиция всегда была против борцов за свободу. Знаете, я в детстве очень увлекался историями про революционеров-народовольцев. Они боролись за права людей, за справедливость, но государство пыталось их низвергнуть с помощью такой же, как вы, полиции.
Кажется, Верховский сел на своего любимого конька.
— Потому что они были злом, — сказала Ксения, — и угрожали всем людям.
— Только с точки зрения той власти, — возразил Верховский, — а когда они победили, их возвели в ранг героев. Что такое зло? Это всего лишь ярлык, который мы вешаем на то, что против нас. А что, если объединиться с этим? Может быть, тогда это зло перестанет быть злом?
— Это не тот разговор, который следует вести с полицейским, — засмеялась Ксения.
— Естественно, — сказал Верховский, — потому что любые тайные общества — это угроза для власти.
— Нет, — не согласилась Ксения, — однако же не следует заигрывать с терроризмом. Это не имеет никакого отношения к борьбе за справедливость. Террористы также борются только за власть.
Она внезапно сообразила, что очень близко сидит к Верховскому, и ей это понравилось. Может быть, даже лучше было бы ещё ближе. Авалова немедленно прогнала эту мысль.
— Зато им неведом страх, — сказал Верховский, — через отрицание страха они изучают весь спектр опыта, от самого глубокого отчаяния до высот наслаждения. Они учатся управлять эмоциями, а ведь они не даны нам напрасно.
— Такие люди слишком полагаются на страсть, — возразила Ксения, — а ежели страсть иссякнет, что останется в человеческой душе кроме неё? Человек, ведомый страстями, сжигает себя до конца, посему он и идет на преступление.
— Может быть, и ничего не останется, — кивнул Верховский, — а может быть, и всё. Может быть, она и не иссякнет? Кто это может знать?
С этими словами он притянул девушку к себе и поцеловал. Очень легко, просто касанием губ. Ксения с ужасом поняла, что отвечает на поцелуи. Она попыталась вырваться. Это оказалось непросто. У неё не получилось.
— Я приехала, чтобы узнать…
— Возможно, — сказал Верховский, — но давайте проверим вашу теорию. Тайны всегда сводят случайных любовников.
