По всем этим причинам перспектива сокращения времени, необходимого для пересечения океана, хотя бы на сутки, казалась весьма заманчивой, и это объясняет, почему Кларенс Чемберлин принял приглашение компании «Юнайтед стейтс лайнз» и 1 августа вновь взошел на борт «Левиафана», чтобы взлететь на аэроплане с его верхней палубы, где была сооружена шаткая платформа длиной в 114 футов. Хватит ли ее для разгона и взлета, точно не знал никто. До этого еще ни один самолет не взлетал с корабля на море, и сам Чемберлин считал, что шансы его не слишком велики. Вскоре после отплытия кто-то спросил его, умеет ли он плавать. Чемберлин усмехнулся и признался, что не умеет.
К счастью, плавать ему не пришлось. Во время затишья между дождями Чемберлин поднялся на борт биплана «Фоккер», разогнался по скрипящей платформе и набрал достаточную скорость, чтобы остаться в воздухе, когда корабль уже был позади. Он сделал круг над лайнером, помахал рукой и направился в Тетерборо в Нью-Джерси, куда доставил девятьсот писем и немного застенчиво попозировал для фотографов. Вдохновившись примером Чемберлина, владельцы нового пассажирского лайнера «Иль-де-Франс», спущенного на воду в том году, установили на него катапульту, с помощью которой можно было бы поднять в воздух шестиместный самолет с более короткой платформы, и на несколько лет самые богатые и отважные пассажиры получили возможность достичь берега на день раньше своих оставшихся на борту спутников.
В начале августа закончилась вторая неделя большого турне Чарльза Линдберга по Америке. До сих пор у него была лишь одна неудача, но довольно серьезная. После посещения Бостона он полетел в Портленд, штат Мэн, но не смог приземлиться из-за тумана. Линдберг летал кругами два часа, но когда кончилось топливо, ему пришлось искать подходящее место. Отделившись от самолета сопровождения, он спустился к Олд-Орчард-Бич. К счастью, некий Гарри Джоунс предлагал туристам полеты и поблизости имелась взлетно-посадочная полоса. Возможно, кто-то рассказал об этом Линдбергу заранее, на случай экстренной посадки. У Джоунса был и ангар с инструментами, которые он с удовольствием предоставил Линдбергу.
Весть о том, что тут приземлился знаменитый летчик, сразу же разнеслась по всему городку. Люди пробирались в ангар, чтобы посмотреть на него за работой. «Он ни разу не взглянул на толпу, и даже ничем не показал, что видит посторонних», – писала молодая женщина по имени Элиза Уайт, свидетельница того события. К тому времени, когда Линдберг закончил ремонтировать свой самолет, толпа была уже такой большой, что ему пришлось воспользоваться мегафоном, чтобы обратиться к ней и попросить расступиться. Вместо этого люди стали подходить еще ближе, желая посмотреть на самолет, и тогда он «в раздражении отбросил мегафон», – вспоминала слегка удивленно Уайт. Это был не тот Чарльз Линдберг, о котором они читали.
Нетрудно понять раздражение Линдберга. Его самолет был чувствительным механизмом, который легко мог испортить любой бездумный зевака, и это было предметом его постоянных забот. Линдберг испытывал ужас всякий раз, как видел, что кто-то посторонний опирается о корпус или трогает движущиеся детали. На этот раз он поспешил сбежать, быстро забрался в кабину и повернул на пляж, надеясь, что толпа расступится, когда он подъедет поближе. К счастью, люди успели расступиться. «Он мягко двигался по песку, а потом очень быстро, не проехав и ста ярдов, взлетел в воздух, – писала Уайт. – Самолет поднял нос, накренился и развернулся низко над пляжем, а потом взмыл, словно птица с серебристыми крыльями, прямо в синее небо». Через полчаса он был в Портленде, где ему пришлось встретиться с очередным скоплением людей, единственной целью которых было подобраться поближе к нему и к его столь любимому самолету.
Невозможно представить себе, что тем летом значило быть Чарльзом Линдбергом. С самого утра, стоило ему покинуть свою комнату, как к нему постоянно кто-то обращался, кто-то его касался и кто-то ему надоедал. Каждый человек на Земле, который мог подойти достаточно близко, пытался пожать ему руку или похлопать по спине. Личной жизни у него не оставалось никакой. Отправленные в прачечную рубашки не возвращались. На кухнях шла настоящая драка за оставленные им кости и использованные салфетки. Он не мог просто так прогуляться в парке и зайти в банк или аптеку. За ним следовали даже в уборную. Выписанные им чеки люди предпочитали не обналичивать, а вставлять в рамки и любоваться ими. Не было никакой надежды, что когда-либо жизнь снова вернется в нормальное русло. Как обнаружил Линдберг, идти к славе было гораздо интереснее, чем быть знаменитым.
