— Наверное. — С этими словами мы погружается в тишину, пока я не подъезжаю к своему подъезду. Припарковав машину, выхожу и направляюсь к Сандре, но она открывает дверь раньше, чем я успеваю это сделать. Когда она встает, я беру ее под руку, закрываю за ней дверь и веду к парадной двери моего особняка.
Честно говоря, мне не терпится позаботиться о ней. Для меня это впервые, и я не уверен, что у меня хватит эмоциональных сил, чтобы докопаться до истины и понять, откуда берутся все эти новые, запутанные чувства. Я не любитель испытывать какие-либо чувства. Я предпочитаю придерживаться того, что знаю. Люди подводят. Они причиняют боль. И пытаются разрушить. Если ты впускаешь их в свою жизнь, ты даешь им власть сделать все или даже больше, и тебе некого винить, кроме себя. И все же знаю, что могу доверять Сандре.
— Спасибо, за все. — Сандра задыхается, и я легонько сжимаю ее плечи, прежде чем повернуть ее лицом к себе.
— Я здесь, если тебе что-то понадобится. — Я слышу уязвимость в собственных словах, и это заставляет меня ненавидеть себя. Я действительно беспокоюсь о ней, о том, все ли с ней в порядке, и я заинтересован в том, чтобы она прошла через эти трудности как можно более мирно.
У меня уже есть планы поговорить со специалистом и выяснить, есть ли какие-то варианты, которые не удастся рассмотреть иначе. Возможно, я не понимаю, что такое семейные узы, но понимаю, что ее отец очень и очень важен для нее. Значит, он важен и для меня, а это значит, что я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь им всем.
И если для этого придется переступить свои границы и пригласить специалиста, я сделаю это и попрошу прощения позже, если это вообще потребуется.
Но сейчас я приготовлю Сандре поздний завтрак, возможно, искупаю ее в ванне или дам понежиться в джакузи и позволю ей забыть о всех своих заботах, насколько это возможно.
А я потом постараюсь сделать все возможное, чтобы держать свои руки при себе. А это немалый подвиг, учитывая, как сильно я ее хочу.
Сандра
Сообщения его матери становятся, мягко говоря, утомительными. Она отправила уже дюжину сообщений, и эти три — только за сегодняшнее утро. Я моргаю, кладу телефон на место и переворачиваюсь на спину, все еще не привыкнув спать в гостевой спальне Рико.
Я знаю, что могла бы спать в его комнате в его постели. Но он поступил по-джентльменски и предложил мне гостевую комнату, что казалось разумной идеей, учитывая, что мне нужно немного пространства. Сейчас мне нужно отгородиться от всего этого и разобраться со всеми изменениями, которые так неожиданно произошли за последние несколько дней. Мама позвонила вчера вечером после того, как Рико приготовил мне потрясающий ужин, и сообщила, что состояние отца стабильное, в сердце поставили шунт и что его отправят домой с измененным режимом питания, физических нагрузок и приемом лекарств.
Хотя эти слова прозвучали как хорошая новость, мамин тон подсказывал, что мы еще на темной стороне. Поэтому я попросила копию его плана питания, прежде чем сказать папе, что люблю его, и попрощаться с мамой.
Я переворачиваюсь на спину и смотрю на свой телефон. Я хочу поднять его, и также не трогать вовсе. Я чувствую себя виноватой за то, что рассказала ей хоть что-то о Рико, даже хорошее. Он ведь не может злиться — я могу сказать о нем только хорошее, потому что он в основном хороший человек. Но также знаю, как он не хочет, чтобы кто-то говорил о нем за его спиной, — даже если я могу сказать только хорошее, я нарушила его правила.
Я могу только надеяться, что, если или, когда он узнает, он простит меня и поймет, что мои намерения были добрыми, а я была в уязвимом состоянии. Даже сейчас при мысли о том, что я видела отца на больничной койке и знала, как близко я подошла к тому, чтобы потерять его, мой желудок скручивается, а на глаза наворачиваются слезы.
Конечно, Рико не упоминал о своей матери или о том, что она может знать, так что, возможно, мне не стоит с ней ничем делиться. Если бы у нее были какие-то злые скрытые мотивы, разве она не приехала бы сейчас?