Ф е к л у ш а. Нет, матушка, оттого у вас тишина в городе, что многие люди, вот хоть бы вас взять, добродетелями, как цветами, украшаются; оттого все и делается прохладно и благочинно. Ведь эта беготня-то, матушка, что значит? Ведь это суета! Вот хоть бы в Москве: бегает народ взад да вперед неизвестно зачем. Вот она, суета-то, и есть. Суетный народ, матушка Марфа Игнатьевна, вот он и бегает. Ему представляется-то, что он за делом бежит; торопится, бедный, людей не узнаёт, ему мерещится, что его манит некто; а придет на место-то, ан пусто, нет ничего, мечта одна. И пойдет в тоске. А другому мерещится, что будто он догоняет кого-то знакомого. Со стороны-то свежий человек сейчас видит, что никого нет; а тому-то все кажется от суеты, что он догоняет. Суета-то ведь она вроде туману бывает. Вот у вас в этакой прекрасный вечер редко кто и за вороты-то выйдет посидеть; а в Москве-то теперь гульбища да игрища, а по улицам-то инда грохот идет, стон стоит. Да чего, матушка Марфа Игнатьевна, огненного змия стали запрягать: все, видишь, для-ради скорости.
К а б а н о в а. Слышала я, милая.
Ф е к л у ш а. А я, матушка, так своими глазами видела; конечно, другие от суеты не видят ничего, так он им машиной показывается, они машиной и называют, а я видела, как он лапами-то вот так
К а б а н о в а. Назвать-то всячески можно, пожалуй, хоть машиной назови; народ-то глуп, будет всему верить. А меня хоть ты золотом осыпь, так я не поеду.
Ф е к л у ш а. Что за крайности, матушка! Сохрани Господи от такой напасти! А вот еще, матушка Марфа Игнатьевна, было мне в Москве видение некоторое. Иду я рано поутру, еще чуть брезжится, и вижу на высоком-превысоком доме, на крыше, стоит кто-то, лицом черен. Уж сами понимаете кто. И делает он руками, как будто сыплет что, а ничего не сыпется. Тут я догадалась, что это он плевелы сыплет, а народ днем в суете-то в своей невидимо и подберет. Оттого-то они так и бегают, оттого и женщины-то у них все такие худые, тела-то никак не нагуляют; да как будто они что потеряли либо чего ищут, в лице печаль, даже жалко.
К а б а н о в а. Все может быть, моя милая! В наши времена чему дивиться!
Ф е к л у ш а. Тяжелые времена, матушка Марфа Игнатьевна, тяжелые. Уж и время-то стало в умаление приходить.
К а б а н о в а. Как так, милая, в умаление?
Ф е к л у ш а. Конечно, не мы, где нам заметить в суете-то! А вот умные люди замечают, что у нас и время-то короче становится. Бывало, лето или зима-то тянутся-тянутся, не дождешься, когда кончатся; а нынче и не увидишь, как пролетят. Дни-то и часы все те же как будто остались, а время-то, за наши грехи, все короче и короче делается. Вот что умные-то люди говорят.
К а б а н о в а. И хуже этого, милая, будет.
Ф е к л у ш а. Нам-то бы только не дожить до этого.
К а б а н о в а. Может, и доживем.
Входит Д и к о й.
Те же и Дикой.
К а б а н о в а. Что это ты, кум, бродишь так поздно?
Д и к о й. А кто ж мне запретит!
К а б а н о в а. Кто запретит! Кому нужно!
Д и к о й. Ну и, значит, нечего разговаривать. Что я, под началом, что ль, у кого? Ты еще что тут! Какого еще тут черта водяного!..
К а б а н о в а. Ну, ты не очень горло-то распускай! Ты найди подешевле меня! А я тебе дорогаn! Ступай своей дорогой, куда шел. Пойдем, Феклуша, домой.
Д и к о й. Постой, кума, постой. Не сердись. Еще успеешь дома-то быть: дом-от твой не за горами. Вот он!
К а б а н о в а. Коли ты за делом, так не ори, а говори толком.
Д и к о й. Никакого дела нет, а я хмелён, вот что!
К а б а н о в а. Что ж ты мне теперь, хвалить тебя прикажешь за это?
Д и к о й. Ни хвалить, ни бранить. А значит, я хмелён; ну, и кончено дело. Пока не просплюсь, уж этого дела поправить нельзя.
К а б а н о в а. Так ступай спи!
Д и к о й. Куда же это я пойду?
К а б а н о в а. Домой. А то куда же!
Д и к о й. А коли я не хочу домой-то?
К а б а н о в а. Отчего же это, позволь тебя спросить.
Д и к о й. А потому что у меня там война идет.
К а б а н о в а. Да кому ж там воевать-то? Ведь ты один только там воин-то и есть.
Д и к о й. Ну так что ж, что я воин? Ну, что ж из этого?
К а б а н о в а. Что? Ничего. А и честь-то не велика, потому что воюешь-то ты всю жизнь с бабами. Вот что.
Д и к о й. Ну, значит, они и должны мне покоряться. А то я, что ли, покоряться стану!
К а б а н о в а. Уж немало я дивлюсь на тебя: столько у тебя народу в доме, а на тебя на одного угодить не могут.
Д и к о й. Вот поди ж ты!
К а б а н о в а. Ну, что ж тебе нужно от меня?
Д и к о й. А вот что: разговори меня, чтобы у меня сердце прошло. Ты только одна во всем городе и умеешь меня разговорить.
К а б а н о в а. Поди, Феклуша, вели приготовить закусить что-нибудь.
Ф е к л у ш а уходит.
Пойдем в покои!
Д и к о й. Нет, я в покои не пойду, в покоях я хуже.
К а б а н о в а. Чем же тебя рассердили-то?
Д и к о й. Еще с утра с самого.
К а б а н о в а. Должно быть, денег просили.
Д и к о й. Точно сговорились, проклятые; то тот, то другой целый день пристают.
