Михаил сидел на мягком стуле, откинувшись на спинку, и попивал кофе, который ему приготовила одна из «штрафниц». Она бы даже отсосала ему, если бы захотел. Так и стелились перед бандитом, словно оголодалые самки. Даже смотреть противно. А ещё отчего-то неприятно. Возникло такое ощущение, что трогают мою вещь, а я этого ой как не люблю.
– Иди трусы мне выбирай, пялишься, – огрызнулась на девку, которая уставилась на Басмача, словно он бутерброд с колбасой.
Та тут же спохватилась, побагровела вся, но ответить мне не посмела.
Впервые в жизни я испытала истинное наслаждение от власти. Да, это трудно назвать настоящей властью, но находиться в круге влияния Михаила – непередаваемое ощущение.
Впрочем, это не единственное «впервые». Потом ещё много их будет. Этих сумасшедших моментов… И все с ним. С ним одним.
– Стоп, – барин махнули рукой, когда я отказалась от любезно предложенного темного платья с белым фартуком. – Дайте, пусть меряет.
Что? Серьёзно? Я и в платье?
Было смешно, если бы не было так страшно. Я же задницу себе нахрен отморожу!
– Эээ… Мне что-то не хочется…
– В школу не хочется? – Басмач посмотрел на меня, как на дуру. – А я думал, ты ради школы всё это терпишь, нет?
– Мне, вообще-то, восемнадцать…
– Знаю, бабушка сказала. Это не проблема, я уже договорился с нужными людьми насчет тебя.
– А причём тогда тут школа?
– При том, что туда без формы не пускают, – усмехнулся и снова ямочка проклятая появилась.
Я перевела взгляд на платье. Так это, значится, и есть школьная форма? Вот она какая… Красивая.
ГЛАВА 10
1994 год
– Эта дрянь меня оскорбляет! Я шагу в своём доме ступить не могу, чтобы не наткнуться на эту…
– Вера, где сын? Почему ты не с ним? – послышался уставший голос Миши.
– Он спит ещё. Миш, ну почему ты всё время избегаешь этого разговора? Эта девка не дает мне жизни, понимаешь? Она то и дело говорит мне гадости и угрожает! Я боюсь её, Миш!
А в Верке погибает талантливая актриса. У меня даже зубы свело от злости. Сучка жалуется на меня, что я её терроризирую! Подумать только! И это та стерва, что всячески меня достаёт вплоть до обзываний матом.
Мишу я не видела, лишь его женушку. Да, подглядывать нехорошо, но ведь разговор обо мне. Значит, имею право знать, что эта тварь опять задумала.
– Если бы боялась, не трогала бы её. Она всего лишь отвечает тебе взаимностью, Вера. Или ты думаешь, что я настолько слепой идиот? – Басмач повысил голос, а Верка втянула голову в плечи.
Я злорадно усмехнулась, но тут же горло сдавила обида. Он подошёл к ней и, приобняв за плечи, прижал к своей груди. Внутри все в комок свернулось от ранящей ревности. Проклятой ревности, что душит меня уже несколько лет.
– Не плачь, – эта тварь ещё и рыдает там?! – На неё внимание не обращай, но и сама не лезь, – чмокнул её в лоб и руки его сползли Верке на задницу, чуть сжали. – Поняла? А то я разозлюсь. Меня уже порядком достали эти ваши тёрки.
Змея обвила его шею руками и полезла целоваться.
– Прости, любимый… Это нервы. Я просто психанула. Прости. Обещаю, что больше и слова ей не скажу. Я же понимаю, что она несчастная девчонка, всеми брошенная и никому не нужная. Вот и злится…
Дальше слушать я не стала. Слишком больно, слишком правдиво. Гадина бьёт точно в цель, как всегда. Сколько бы я не настраивалась на обратное, всё равно ранят её слова. Потому что права Верка. Во всем права. И в том, что я так и осталась беспризорницей, и в том, что ненавидит меня права. Я бы тоже ненавидела. И защищала свою территорию до последнего. Только я, в отличие от Верки, не склочничала, а просто убила бы.
– Катя! Смотли, сьто я нарисовал! – из детской выбежал заспанный Илюха в синей пижамке с барашками и со всех ног бросился ко мне. – Это папа, я, мама и ты, – протянул мне листок бумаги, с нарисованным детской рукой солнышком, домиком и четырьмя человечками, больше похожими на гусениц, чем на людей.
Но было в том рисунке что-то, чего не увидеть глазами, а лишь сердцем возможно. Какое-то тепло и радость. Чистота и детская непосредственность.
– Ооо… Очень красиво. Можно я возьму себе?
– Зачем? – светло-серые глазки уставились на меня с интересом.
– Повешу в своей комнате, – улыбнулась малышу, отчего его щёчки порозовели.
Интересно, Миша в детстве тоже так смущался?
– Холошо. Бели. А где мама?
Мама твоя на шабаше, зелье варит, чтобы меня со свету сжить. Разумеется, ребенку этого я не сказала, лишь пожала плечами и подхватила его на руки.
– Пойдём покушаем чего-нибудь.
– Да, что что, а покушать ты любишь. Только успевай холодильник продуктами забивать, – Верка подошла сзади, как обычно, бесшумно.
Если она снова начала вякать, значит, Миша ушёл. Взгрустнулось.
– Можно подумать, ты его забиваешь, – огрызнулась и сунула ей в руки Илюху. – Ребёнка своего лучше покорми, мамаша хренова.
– Мам, а сьто такое хленова?
– Никогда больше не повторяй это слово! Его используют только бездомные бродяги! – заорала на пацана и пролетела мимо меня вихрем.
Я вздохнула. Аппетит пропал совершенно, а вчерашний «разговор» с Мишей всё ещё чувствовался неприятным послевкусием.
