Бессердечная Аманда полностью

В коридоре она опять жестом велела ему молчать и вести себя как молено тише. Выражение ее лица сулило сюрприз. Она на цыпочках пошла вперед, к комнате Луизы, там она наклонилась и припала к замочной скважине. Нет, ей незачем было наклоняться, замочная скважина находилась на уровне ее глаз. Она смотрела в отверстие, вытянув назад руку, как бы призывая Рудольфа чуть-чуть потерпеть. Через несколько секунд, видимо дождавшись желаемой картины, она отступила в сторону и рукой подозвала к замочной скважине Рудольфа, который изо всех сил боролся с желанием повернуться и уйти.

Генриетта не преувеличивала значение своего сюрприза: то, что он увидел, напрочь вышибло его из равновесия. В комнате находились Лили и Луиза. Одна сидела с бокалом вина в руке и курила, другая лишь на несколько секунд появилась в кадре; что она делала, было непонятно. Самое удивительное заключалось в том, как они обе выглядели: они были почти голыми, на них было только нижнее белье, еще больше подчеркивавшее наготу их розовых тел. Рудольф выпрямился; лицо его исказилось зловещей ухмылкой. Он взял Генриетту за руку и увлек ее обратно к кабинету, где можно было говорить вслух. При том хаосе, в который пришли его мысли и чувства, он не придумал ничего лучше, как сказать ей, что подслушивать и шпионить — это, конечно, увлекательная игра, но не стоит переходить границы. Ее мама и Лили, по-видимому, заняты чем-то, смысл чего им, сторонним наблюдателям, непонятен. Или она видела еще что-нибудь? Генриетта покачала головой. Он погладил ее по голове и отправил играть до ужина в ее комнату, в наделсде на то, что Луиза все же не забудет про ужин.

Забыть обо всем и вернуться к прерванному на полуслове предложению он уже был не в состоянии.

Его голова звенела от тревоги. Господи, что это еще за новость? Главное — не спешить с выводами, внушал он себе, главное — осторожность. Но он понимал, что возможных выводов не так уж много. В одно мгновение на него обрушилось несчастье, перед которым бледнели все муки и неприятности прошедших лет, вместе взятые. Он принялся высчитывать, как часто Лили сидела («сидела»!) с Луизой в ее комнате. Получалась жуткая картина. Он никогда не присоединялся к их многочасовым посиделкам; не только потому, что не мог терпеть Лили, но и из-за своего наивного простодушия. Впрочем, понятие «простодушие» он тут же счел неуместным: простодушен тот, кто не видит возможной, вероятной опасности; тот же, кто в июле не готовится к снежной метели, не простодушен, а всего-навсего нормален. Главное сейчас — не совершать необдуманных шагов; когда вокруг тебя рушится мир, главное — сохранить трезвый рассудок. Что было бы, если бы он резко распахнул дверь? Они бы уставились на него, раскрыв рот, а потом та из них, которая первая пришла бы в себя (наверняка Лили), поведала бы ему какую-нибудь дешевую историю о сути происходящего. Или нет, они бы упрямо молчали, они бы возненавидели его и впредь были бы осторожней. Или еще проще: ничего бы вообще не произошло — дверь, разумеется, была заперта на ключ. «Да?» — спросила бы Луиза через дверь, он сказал бы, что ему нужна книга с ее полки (за спиной злорадно хихикающая Генриетта), и та ответила бы, да-да, сейчас, и они бы лихорадочно оделись, открыли дверь, он вошел бы в комнату, где уже не было бы никаких следов преступления, и трясущейся рукой взял бы с полки какую-нибудь книгу.

Точно в срок — секунда в секунду — Луиза позвала его ужинать (не иначе, они себе поставили будильник!), но Рудольф отказался, сославшись на отсутствие аппетита. Он не хотел выяснять отношения с Луизой при свидетелях — не из деликатности, а просто опасаясь, что будет чувствовать себя скованным. Он еще плохо представлял себе, в какие формы выльется его ярость: было недостаточно просто потерять самообладание — нужны еще соответствующие слова. Но вскоре он решил, что приступ бешенства не следует готовить слишком тщательно, иначе он потеряет взрывную силу; хороший взрыв ярости и длительная подготовка плохо сочетаются друг с другом. Когда Лили ушла, он подошел к двери комнаты Луизы и уже готов был распахнуть ее, но в последнюю секунду повернулся и ушел: это была не его стихия — разыгрывать бурные семейные драмы.