У меня сердце замирает при мысли о том, что я должна падать на колени перед Кейдом. Я бы хотела, чтобы он был менее ответственным. Чтобы он отмахнулся от всего этого давления и просто взял меня.
Я бы с удовольствием понаблюдала за тем, как столь уравновешенный Кейд полностью теряет самообладание.
С судейского стола называет номера коров, а Кейд с командой оценивают скот. Когда раздается звуковой сигнал, начинается отсчет времени, и трое мужчин на лошадях бросаются в бой.
Есть что-то завораживающее в наблюдении за Кейдом. Он знает, что делает. Такой уверенный. Такой хладнокровный и собранный. Он безумно умелый, и он никогда не казался мне настолько привлекательным, как сейчас.
Умелый на площадке.
Умелый на ранчо.
Умелый дома.
Я не могу удержаться и задаюсь вопросом, умелый ли он и в постели? И решаю, что он должен быть таким. Ни один мужчина не остается равнодушным к мнению людей о нем, если только он не знает, что может нанести серьезный удар.
Именно эта спокойная уверенность заставляет меня скрестить ноги и сжать бедра, вцепившись в край деревянной скамьи под собой.
Его предплечья блестят на солнце, а руки в перчатках сжимают поводья. Сухожилия на его загорелой шее напряжены, когда Черничка разрезает пространство и уклоняется, ее голова низко опущена, глаза сфокусированы на коровах, пытающихся проскочить мимо.
На ее обычно милой морде застыло злобное выражение.
Из-под шляпы трудно разглядеть выражение лица Кейда, но я подозреваю, что они с Черничкой зеркально отражают друг друга.
Я не знакома с этим видом спорта, но вот с другими – достаточно, поэтому понимаю, что Кейд и Черничка выглядят непревзойденно.
Они – живое доказательство того, что ежедневная работа на ранчо – это все, что им нужно для тренировки. Когда я наблюдаю за его работой, у меня мурашки бегут по коже, и я то и дело потираю руки, хотя на улице тепло.
Не успеваю я и глазом моргнуть, как две коровы оказываются в загоне, и только последняя остается вертеться вокруг Лэнса.
Кейд наклоняется вперед и кладет руку на мускулистую шею Чернички, а затем скачет к нему на помощь.
И мне хочется быть этой лошадью. Хочется, чтобы его руки были на мне, а его вес давил мне на спину.
Жалкое дело – ревновать к лошади, но имеем то, что имеем.
Нужно с этим покончить. Немедленно. Тосковать – не мой стиль. Особенно по парню, который меня не хочет.
– О! Вот она! – визжит Люк и вскакивает со своего места, указывая на арену, где Черничка в резком повороте низко пригибается, ее задние ноги напряжены, а грива развевается в воздухе, который она быстро оставляет позади.
– Держи ее, Кейд! – кричит Ретт, тоже вскакивая на ноги.
Я смотрю на Кейда. Каждое его движение остается плавным и сбалансированным, пока Черничка отрезает путь корове и направляет ее прямо в загон к остальным. Я не знаю, как ведется подсчет очков, поэтому не понимаю, хорошо это было или нет, но я остаюсь под впечатлением. Вместе с Люком мы подскакиваем и начинаем аплодировать. Мальчик радостно поднимает на меня глаза, радуясь за папу.
– Правда он был хорош, Уилла?
– Люк, он был лучше всех! А ты видел Черничку? Она великолепна! У нас все получилось. – Мы стукаемся кулаками, и я замечаю брошенный на меня вопросительный взгляд Ретта, но игнорирую его. Я не знаю, как много Саммер ему рассказывает, и мне не нужно, чтобы каждый знал, что я по уши влюблена в Люка и вот-вот также полюблю его отца.
– Мы можем пойти к нему?
– Конечно, можем. Парни, вы идете? – спрашиваю я у Ретта и Джаспера.
– Естественно, – отвечает Ретт. – Пойдемте похлопаем старика по заднице за то, что он устроил такое хорошее шоу.
– Завтра ему, наверное, понадобится массаж, – добавляет Джаспер.
– Уилла сможет сделать, – небрежно замечает Люк.
И мы все замираем.
Ретт похож на чертова пса, которому досталась кость.
– Да? А Уилла с твоим отцом менялись местами во время массажа?
– Нет, только кроватями.
Мне не хватает воздуха, а Джаспер прикрывает рот ладонью.
– Я подхватила желудочную инфекцию, и Кейд предложил мне свою комнату на одну ночь, чтобы мне было близко до ванной, – объясняю я.
– Да. Но разве он не делал тебе массаж в ту ночь, когда вы танцевали на кухне? – Люк говорит это так невинно, но мои глаза все равно вылезают из орбит.
– Это… Это… – я смотрю на Люка.
– Что?
Я чувствую, как грудь заливает краской, а затем кладу руку Люку на плечо и отворачиваю от дяди, которому происходящее доставляет слишком большое удовольствие.
Закрыв ладонями уши Люку, я наклоняюсь к Ретту:
– Осторожно, Итон. Я знаю, где ты живешь.
– Да? И что ты же ты сделаешь? Придешь и выпьешь бутылку шампанского на задней террасе? Заплетешь себе косу и устроишь бой подушками с Саммер?
– Это я тебе заплету косу. А потом отрежу ее и надену как ожерелье за твои издевательства.
Он ухмыляется:
– Ты жестокая, Уилла. В этом твоя прелесть.
Я качаю головой и отворачиваюсь, безуспешно пытаясь сдержать улыбку на губах.
Мы спускаемся с трибун и идем вдоль ограждения к зоне подготовки. Парни все еще не спешились, но пиво уже распито, слышны болтовня и смех.
Заметив Кейда, Люк бросается к нему:
– Папа!
