Они ехали уже больше часа. Сделалось темно. Встречные огни слепили, а лед на дороге выглядел так, словно это была не дорога, а замерзшая река. Белая крупа поземки металась в лучах фар. Сзади чудовищный автобус-междугородник грозно и опасно нависал, сверкая огнями, повисел минуты две, а потом вдруг тяжело выдвинулся и угрюмо пошел на обгон. Юрий стиснул зубы. Давай-давай, железа много. Обгоняльщик тоже мне нашелся… Автобус шипел и ревел, повиснув теперь уже слева, а Работодатель замолчал и совсем окаменел за рулем – он еле полз по самой кромке шоссе, не решаясь ни поддать газу, ни – упаси господь – затормозить.
Потом созвездие красных и желтых огней вместе с огромной кормой сухопутного дредноута, обросшей грязной снежной коростой, ушло вперед, повисело недолго рядом с приплюснутой (казалось – от ужаса) иномаркой и окончательно погрузилось в ночь и метель.
– «Гвоздики алые, багряно-рдяные дождливым вечером дарила ты…» – с облегчением затянул Работодатель, несколько раздервянев душой и телом.
Эту песню Юрий знал, а потому с готовностью и энтузиазмом тут же подхватил вторым голосом:
– «А утром снились мне сны небывалые, мне снились алые в саду цветы…»
В лучах фар впереди сверкнул синий указатель «М. Мотовилово 6 км», Работодатель снизил скорость до минимума и с величайшими предосторожностями повернул направо (хорошо хоть, что не налево!), на заметенную девственным снегом дорогу с неглубокой колеей. По обеим сторонам здесь высились восхитительно безопасные сугробы, за сугробами чернел шатающийся под ветром кустарник, а в лучах фар, слава богу, теперь не было ничего, кроме столбов крутящейся снежной крупы и серебристо-черной пустоты.А если встретите ее на воле вы,
То не старайтеся собой увлечь —
Здесь за решеткою, в темнице каменной,
Лишь я любовь ее могу сберечь…
