В машине они некоторое время молчали, и хотя дорога была по-прежнему дрянь, Работодатель не пел, а только тихонько посвистывал сквозь зубы. Потом Юрий вытянул из-за пазухи диктофон, отмотал немного назад и послушал неприятный голос с трещинкой.
– Как он тебе? – спросил Работодатель.
– Нормально. Четыре балла. Даже четыре с плюсом.
– Но один-то раз он – точно – наврал?
– Пожалуй. Как он остался в пустом здании.
– Именно, – согласился Работодатель с удовольствием. – И знаешь, почему я догадался? В прошлый раз он мне эту историю совсем по-другому рассказывал: будто его вывезли в крытом фургоне за город и там выбросили, прямо в снег…
– Угу. И еще эта история про Дениску… который к нему пришел со своей женой…
– Ну?
– Тоже какая-то… неубедительная… Подвирает он там, не пойму только в чем… Ладно. Слушай, ты что, много раз с ним уже общался?
– Да. Сегодня – в третий раз.
– И что, он так и не вспомнил, как звали этого… ну… Сынулю этого? Барина?
– Силецкий, – быстро ответил Работодатель, и сразу сделалось очевидно, что – врет. Он и сам это понял, засмеялся и сказал: – Не вспомнил. Или не захотел вспомнить. В самом деле, клянусь… А почему ты спрашиваешь?
– У меня знакомый есть, – сказал Юрий по возможности небрежно. – У него тоже такое же вот пятно на ползатылка.
– Да? – Работодатель быстро на него покосился. – И сколько же ему лет, знакомому твоему? – спросил он, тоже небрежно.
– Лет шестьдесят, наверное. Или шестьдесят пять.
– Нет. Это не тот. Не получается. Тому должно быть сегодня лет сто и еще с хвостиком. – Он снова посмотрел, на этот раз откровенно пристально. – Хотя вообще-то, с другой-то стороны, если подумать… Познакомишь?
– Вряд ли, – сказал Юрий, спокойно выдерживая его знаменитый взгляд. – Зачем это тебе? Только зря тревожить старого человека.
Работодатель промолчал. Юрий достал второй диктофон, секретный, проверил запись – здесь тоже все было в порядке. Ладно, подумал он. Потом. Все потом. Не хочу сегодня думать вообще. Ни о чем. К чертям.
– А кто он вообще такой, этот твой Алексей Матвеевич? – спросил он.
– Как? Ты так и не понял? Это же Алексей Добрый. Великий целитель. Ты что, газет не читаешь?
– Не читаю. И радио не слушаю.
– И рекламу тебе в ящик не бросают?
– И рекламу не читаю. И телик я не смотрю. Серый я, чего и тебе от всей души желаю… А от чего он исцеляет?
– От всего, – сказал Работодатель тоном щедрого хозяина.
– И на хрен он нам с тобой сдался?
– Не нам, – сказал Работодатель. – Это – заказ.
– Какой заказ?
– Выпотрошить. Он много чего знает, этот Лешка-Калошка. Ты же сам видел.
– А кто заказчик?
Работодатель ответил не сразу, но все-таки ответил:
– Аятолла, – сказал он. – Извини.
Опять Аятолла, хотел сказать, но, конечно, не сказал Юрий. Неужели не понятно, что – нельзя. Опасно. Да и попахивает. Баксы не пахнут? Еще как пахнут. Если принюхаться. Но если не принюхиваться специально, тогда, разумеется… Тогда не пахнут. Я не хочу работать на Аятоллу, понятно тебе? На Павла Петровича Романова – с удовольствием. На себя, любимого, – пожалуйста. А на Аятоллу – не хочу. Тошнит. И не только от страха.
Они уже въезжали в город, белый от свежего снега и черный от теней, ртутного света и мокрого асфальта. «А за окном белым-бело, это снегу намело… А за окном черным-черно, это ночь глядит в окно…»
Работодатель остановился у подвальчика «24 часа», не сказав ни единого слова в поучение, отслюнил шестьдесят баксов двадцатками и умчался, сделав на прощанье ручкой. «До завтра. В десять ноль-ноль, как штык, на рабочем месте – будем потрошить еще одного дяденьку с бородой…»
Да хоть с рогами. Юрий спустился в подвальчик и набрал там на сорок баксов всякого. (Все в подвальчике были его старые знакомые и принимали у него хоть баксы, хоть дойче-марки, хоть юаровские рэнды – по специальному курсу, разумеется, но такова уж селяви…)
Руки у него были (на американский манер) заняты двумя титаническими пакетами, и чтобы не рисковать драгоценными бутылками, он, добравшись до двери дома, нажал на кнопку звонка подбородком. Жанка, слава богу, прискакала тут же, распахнула дверь, и он по квадратным глазам ее моментально понял: что-то не так.
– Что?
– Вадим там твой… – сказала Жанка тихонько и как бы с испугом. – Знаешь, он, по-моему, совсем не в себе, честное слово.
– О господи!.. – сказал Юрий, но более с облегчением, нежели с раздражением или неудовольствием.
Вадим, как вернулся из своей дурацкой экспедиции на Северный Кавказ, так с тех пор и пребывал в состоянии, для него совершенно необычном. Он стал какой-то тихий, невзрачный, незаметный – до такой степени, что порой казался даже вовсе невидимым простым глазом. Он, впрочем, и раньше был таким, довольно-таки малопримечательным, но теперь его словно стерло, как старый пятак. Он стал стариком. И кто-то из ребят отметил (с некоторым даже испугом), что Вадим теперь временами поразительным образом теряет контроль над своим лицом и становится тогда вообще похож на растерянного и даже угодливого старичка-бомжа. Да что с тобой, скотина? – спрашивали его. Что у тебя болит?.. Он вяло огрызался цитатами из телевизионных реклам. Мариша, не выдержав этого зрелища распада и деградации, затащила его в знакомую частную поликлинику, где, впрочем, нашли его физически здоровым, но психически подавленным (что и без них было всем очевидно) и порекомендовали курс каких-то сволочных инъекций, от которых Вадиму, кажется, стало только еще хуже.
