Вообще-то я все понимаю: вопросы – это серьезно. В конце концов, с вопросов начинается все-все-все в этой жизни. Например, вся наука. Это любой дурак знает. Даже последний дурак знает, что правильно поставленный вопрос содержит в себе половину ответа… Не будем спорить о цифрах, половину – вряд ли и далеко не всегда, но – заметную долю, да, несомненно, содержит. Однако сэнсей-то не ставит ПРАВИЛЬНЫХ вопросов! Правильно поставленные вопросы его совершенно не интересуют. Было время, когда я часами сидел, уставясь в стену, и перебирал в памяти какой-нибудь сеанс, мучительно пытаясь уловить стратегию, или хотя бы тактику, или хотя бы мимолетный смысл в этой череде вполне бессвязных фраз с вопросительной интонацией. И не находил ничего.
– …У папы черные глаза, у мамы черные глаза, а у сына – серые. Верите, что такое может быть?
– Верю.
(Они уже играли в «веришь-не-веришь».)
– А что у папы серые глаза, у мамы серые глаза, а у сына черные, верите?
– Не-а. Не верю.
– Правильно не верите. А что кузнечик слышит ногами, верите?
– Верю.
– А что есть такие утверждения, что их нельзя ни доказать, ни опровергнуть, – верите?
– Верю!
– Умница. А пример привести можете?
– Могу. «Бог создал все». Ничего не докажешь.
– Хм… А что Бог существует, верите?
– Верю.
А я вот – нет… A propos: я СОВЕРШЕННО не помню тех вопросов, которые задавал он мне двадцать лет назад, когда мама привела меня к нему на тестирование. У меня абсолютная память (бывает абсолютный слух, а у меня – абсолютная память). Я помню все. Помню, что сеансов было четыре. Помню, как была одета мама во время каждого из этих сеансов, и тогдашний коричневый шлафрок сэнсея (с пятном от мороженого на левом обшлаге) тоже помню прекрасно. Даты помню, и соответствующие дни недели помню, и погоду помню – температуру воздуха, атмосферное давление, скорость ветра… А вот вопросов не помню. И совершенно не помню своих ответов.
…Может быть, он ищет гёделевские вопросы (приходит мне иногда в голову) – те самые вопросы, на которые нельзя ответить ни «да», ни «нет», не погрешивши при этом против истины? Сомнительно. Но если даже он их и в самом деле ищет, то – зачем?.. Он постоянно жалуется, что ему не хватает вопросов. Но некоторых вопросов он не задает никогда. Например, великий вопрос любой современности: «Почему – я?» Вопрос-вопль. Вся наша ойкумена стоит на нем, как Петербург на болотах… Довольно трудно, правда, представить себе контекст, в который встраивается этот вопрос. Но какое ему дело до контекста?..
«…Мы переходим сейчас в новую фазу культуры, в которой ответом на вопросы будут не утверждающие высказывания, а новые, более глубоко сформулированные вопросы». Это написал В. В. Налимов в своем философском трактате «Канатоходец». Не знаю, не знаю. Почему-то все современные философы оставляют у меня впечатление безответственных говорунов. Никакой солидности. Никакой, понимаете ли, обстоятельности. И даже спецтерминология (испытанное оружие классиков) им не помогает – только возрастает протестное ощущение, что тебя, кроме всего прочего, еще и дурят. Что-то кашпировское вдруг обнаруживается в серьезном тексте, что-то чумаковское…
– …Кому это принадлежит?
– Его все равно нет.
– Кому это будет принадлежать?
– Кто первый придет.
Так. Начитанный мальчик. Конан Дойла он тоже почитывает. «Обряд дома Месгрейвов», перевод Д. Лившиц. Но цитирует неточно. Надо было: «Тому, кто ушел» и «Тому, кто придет»…
– В каком месяце это было?
– В летнем месяце.
Надо было: «В шестом начиная с первого». Но все равно – очень и очень недурственно. Какая смена подрастает. Конкуренция, Боб Валентиныч, конкуренция! Рынок.
– Где было солнце?
– Над елкой.
– Где была тень?
– Под палкой.
– Сколько надо сделать шагов?
– Десять и десять, а потом еще пять и пять…
– Что мы отдадим за это?
– Все, что у нас есть, все и отдадим.
Сэнсею вдруг надоел «Обряд Месгрейвов», а может быть, этот сюжет попросту исчерпал себя, – он вдруг резко поменял тему.
– Голова буйвола, рога его и четыре ноги прошли через окно. Почему же не проходит его хвост?
– Потому что зонтик раскрылся!
– У всех есть родина. Какая родина у тебя?
– Утром я ел рисовую кашу, а на обед будет суп с фрикадельками и блинчики с абрикосовым вареньем.
– Чем мои руки похожи на руки бога?
– Играют на пианино.
– Почему мои ноги напоминают ноги осла?
– У нашего Барсука они разного цвета…
Это были какие-то незнакомые мне тексты. Или, может быть, он принялся придумывать вопросы сам – такое тоже бывало, хотя и не часто.
– …Что надо делать по двенадцать часов в сутки?
– Этот вопрос я по стеночке размажу!
– Что такое Будда?
– Такая специальная палочка.
– Вот как? А что такое чистое тело Дхармы?
Тут пацан вдруг задумался. До сих пор он отвечал, словно блиц-партию разыгрывал, а тут замолчал, насупился и неуверенно проговорил:
– Это грядка. С клубникой…
Сэнсей, кажется, не слушал его больше. Он быстро спросил:
– Его слуги – Шакьямуни и Майтрея. Кто он такой?
– Гражданин города Петербурга, страшный дурак Юрий Бандаленский! А слуги его – заметчики, потому что все замечают.
