— Отец, может, сперва посмотришь отчеты об афганской кампании? — тихим голосом просит Владимир. Перечить сейчас Михаилу опасно, грохнет в сердцах. Но и предостеречь надо, а то точно на плаху вдвоем пойдут. — Перун доблестно сражался за наше имя. Вся армия им восхищается. Если мы устраним героя войны, покорителя дворца Аза-хана, победителя главнокомандующего армии иномирян, что подумают солдаты? А дворяне? Даже дядя Коля нас не поймет, он давал о нем только положительные отзывы. Еще и французская «Л’Опинион» вдруг описывает его как блюстителя русского мундира. Тем более, — уже тише говорит цесаревич. — Перун дал столько сведений об иномирянах, об их слабостях, об этих фракталах. Гоша погубил пол-армии, но именно Перун спас вторую половину.
— Он опасен, сын, — Михаил сверлит взглядом цесаревича.
— Безумно, — кивает Владимир, сам немало остерегаясь школьника Бесонова. По докладу от Аяно, он лично уничтожил грозовую тварь, командовавшую иномирянами. Теперь у него фрактал этого монстра, а значит он сам монстр. — Но Перун прирученный пёс.
Михаил откидывается на спинку кресла и задирает голову к потолку. Напряженно пытается отделить личную ненависть от государственных интересов.
— Пусть живет пока. Держи его на коротком повадке.
— Бесонова нужно наградить, отец.
— Чего?!
— Империя щедра на заслуженные благодарности. Все знают, — напоминает наследник. — Бесонова нужно сделать князем. Князем Кандагара. Дядя Коля тоже считает, что больше никто так не достоин. Но главная причина — нам нужна его преданность. Без вкусной косточки собаку не удержать на цепи.
— Ты вслед за Гошей сошел с ума, — качает головой Михаил. — Школьника князем? Несовершеннолетнего? Тем самым признав его заслуги в войне? Да мне вся Лига наций выставит ноту протеста. Обвинят в нарушении Конвенции о правах ребенка. Общественность завоет. Обзовут детоубийцей. Пускай в Кандагаре многие видели его лицо, но никто не знает личность этого шкета. А не пойман — не вор.
— Необязательно открыто объявлять Бесонова Перуном, — план Владимира всегда глубже, чем Земное ядро. — Наградим его за ту же мильфиновую броню. Якобы, она очень помогла спецподразделениям при взятии дворца и отпоре пакистанцам. А мальчишка, мол, ее изобретатель. Складывается картинка? Заодно потребуем, чтобы Перун раскрыл строение своего экзокостюма нашим военным инженерам. Аяно говорит, что в Кандагаре в броне были всего лишь школьницы. Школьницы громили моджахедов, отец! А теперь представь целый батальон в мильфиновых латах с адаптивными свойствами! Это же новая веха в развитии военного дела!
— Представил, — хмуро бросает Михаил. — Дороговатый батальон выйдет. Но эффективный, ты прав. Ох, боги, — император вдруг устало горбится. — Что происходит? Я уже ничего не понимаю. Мы воюем с монстрами из кошмаров, создаем железных сверхлюдей, а еще даруем ребенку княжеский титул за военные заслуги.
— Мир меняется, отец, — пожимает плечами наследник. — Иномиряне, жрущие людей… Школьники, превосходящие по силе седобородых Воевод, благодаря демонской энергии. Либо мы принимаем изменения, либо нас сотрут в порошок.
— Его Императорское Величество император Михаил! — объявляет церемониймейстер самого главного человека русского мира. На сцену вступает подтянутый мужчина в белоснежном мундире лейб-гвардии гусарского полка. Лик суров, борода причесана, глаза грустные.
Последнее не вполне вписывается в торжество людей вокруг. Победа. Шейх казнен. Афган признал вассалитет. Из-за Гоши, может, расстроился?
Люди в зале сидят на стульях. В первом ряду цесаревич Владимир. Мы с Софией и Белоснежкой в третьем, что считается почетно. Меня бы лично и Камчатка устроила бы. Отоспался бы хоть. С первого дня София совсем не дает продыху. Соблазнительное бельишко меняет чуть ли не каждые три часа. Она наряжается, а я потом страдаю недосыпом.
Все хлопают императору. София многозначительно смотрит на меня, и я тоже стукаю лапками, для виду. Сам залипаю на бюст княгини — всё лучше, чем царь, и, тем более, рожи льстецов. С другой стороны Белоснежка недовольно сопит, и толкает локтем.
— Я тоже красивая, — шипит она, показывая руками на гладкую шею и обнаженный верх плеч.
— Кто спорит? — удивляюсь. — Разве я тебе не доказал буквально этой ночью?
— Сестре ты больше внимания уделяешь, — бурчит, поправив лиф желтого платья, точнее спустив его немного ниже. Заметив мой скользнувший туда взгляд, она сразу дергает широкий ворот еще ниже, на самую грань приличий. — С самой Москвы!
— Так я ж соскучился по Соне, — ухмыляюсь. — Ты что, родную сестру не любишь? Оставь ей немного сладкого, жадинка.
— Если бы только сестра, — Белоснежка разошлась. — Еще поляницы! Еще Бестия с Ясной на тебя поглядывают, а ты на них, да и другие, хоть бы та афганка из лагеря басмачей. Вот ее обязательно было…сладким угощать?
— Мирза меня благодарила за спасение, — улыбаюсь. — Негоже на «спасибо» отворачиваться.
— Не шептаться, — шикает на нас, как на детей, София. — Уважайте императора.
