— А может, все там только слушают? — тоскливо спросил Адамс. — Может, все там сидят и слушают, как мы? Ведь это гораздо дешевле, чем передавать.
— Прошу, — сказал Макдональд.
— А ты не думаешь, что кому-то это уже пришло в голову и он начал передавать?
— Поставь теперь себя на место тех других и подумай, что пришедшее в голову тебе пришло в голову и им. Если, конечно, там вообще кто-то есть. Так или иначе, от всего этого волосы дыбом встают.
— Ладно, значит, нужно что-то передать.
— И что бы ты передал?
— Нужно подумать. Может быть, простые числа?
— А если это не математическая цивилизация?
— Идиот! Как бы они тогда построили антенну?
— Может, по наитию, как радиолюбители. А может, у них встроенные антенны, только они этого не знают.
— Может, и у тебя тоже?
Банка Макдональда опустела, и он подался на кухню.
— …требовать равного времени на Большом Ухе. Даже если никто не передает, мы могли бы поймать электронный шум цивилизации, отстоящей от нас на десять световых лет. Проблема была бы с расшифровкой, а не с приемом.
— Они это уже принимают во время изучения относительно близких систем. Попроси такую ленту и разработай программу.
— Хорошо, я так и сделаю это, дайте мне только время… Макдональд оказался рядом с Марией, обнял ее за талию и привлек к себе.
— Все в порядке? — спросил он.
— В порядке, — ответила она, но лицо ее выдавало усталость.
Его тревожила мысль о том, что она стареет, вступает в средний возраст. Собственной старости он еще мог противостоять. Он чувствовал, как в костях его отлагаются годы, однако в душе считал себя по-прежнему двадцатилетним, хотя и знал, что ему стукнуло сорок семь. Но он радовался счастью и любви, покою и безмятежности. За это он готов был заплатить собственным юношеским воодушевлением и верой в свое бессмертие. Но только не Мария!
— Правда?
Она кивнула, и он крепче прижал ее к себе.
— Хотел бы я, чтобы мы были только вдвоем, как всегда.
— Я тоже.
— Скоро мне придется собираться.
— Придется?
— Я должен сменить Сандерса. Он на дежурстве. Пусть немного повеселится с остальными.
— Ты не можешь послать кого-нибудь другого?
— Кого? — Макдональд с добродушной беспомощностью повел рукой. — Они хорошо веселятся. Никто не заметит, как я смоюсь.
— Я замечу.
— Конечно, querida.
— Ты им мать, отец и священник в одном лице, — сказала Мария. — Ты слишком заботишься о них.
— Их нужно объединять. Впрочем, на что еще я гожусь?
— Что-нибудь наверняка можно найти.
Макдональд стиснул ее одной рукой.
— Вы только взгляните на Мака и Марию, — сказал кто-то. — Какая невероятная пре… данность!
Макдональд с улыбкой стерпел похлопывание по спине, одновременно прикрывая Марию.
— Увидимся позднее, — сказал он.
Проходя через гостиную, он слышал, как кто-то говорит:
— Как утверждает Эди, нужно приглядеться к цепочечным макромолекулам в хондритах, содержащих уголь. Неизвестно, откуда они прибыли или были присланы, а какое послание может быть закодировано в молекулах…
Когда он закрыл за собою дверь, гомон стих до ропота, а потом до шелеста. На мгновение Макдональд задержался у дверцы автомобиля и поднял взгляд к небу.
«И здесь мы вышли вновь узреть светила».[18]
Шелест из гасиенды напомнил ему динамики в центральной аппаратной. Все эти голоса говорят, говорят и говорят, а он не может понять ни слова. Мелькнула какая-то идея… если бы только он мог на ней сосредоточиться! Однако он выпил слишком много пива… а может, слишком мало..
После долгих часов прослушивания Макдональд всегда испытывал легкий сдвиг по фазе, но в эту ночь было хуже, чем обычно. Может, из-за всех этих разговоров, пива или чего-то еще: какой-то более глубокой неопределенной тревоги.
«Тик-так, тико-тико…»
Даже если бы они сумели принять какое-то послание, то, прежде чем удастся завязать диалог хотя бы с ближайшей из возможных звезд, от них самих и следа не останется. Из какой безумной самоотверженности рождается эта настойчивость?
«Слушают в Пуэрто-Рико…»
Например, из религии. По крайней мере так было когда-то, в эпоху соборов, которые возводились веками.
Большинство из них возводило соборы. Большинство из них отдавались своей миссии с религиозным фанатизмом. Только так можно работать всю жизнь без надежды увидеть «плод трудов» своих.
«Но не слышат ничего…»
Обычные каменщики и те, кто работал только ради денег, со временем отпадали, оставляя лишь тех, в чьей душе не умерла вера, не умерла мечта. Но сначала эти адепты должны были чуточку спятить.
«Может, нет там никого?»
