Но почему, удивился я, вы просто не начнете жить, как хочется? На что Квент ответил таким тоном, будто он – священник, а я попираю религию. Он объяснил это «остаточной характеристикой» общества, пережитком прежних времен. Большинство не в силах избавиться от привычки беспокоиться о вещах, стирать с них пыль. Квент провел ладонью по постаменту статуи.
Смысл я уловил. Есть люди, которые носят одежду независимо от того, нужна она им или нет. Или такие, кто добывает золото лишь для того, чтобы зарыть его в другом месте, тогда их бумажные деньги будут стоить больше, чем бумага, на которой они напечатаны. Никакой логики, одни эмоции.
Квент смотрел на свои пальцы так, будто взял в руку пару шулерских костей. На пальцах была пыль.
Какое-то время тесть кричал мне в лицо что-то о благопристойности. Затем ушел, но я так ничего и не понял. А сейчас до меня дошло,
Лохом оказался я.
Это чувство росло, становилось прочнее, горше и острее. Кит пыталась поговорить, но я на нее прикрикнул. Затем схватил стул и бросил в картину на стене. Стул разлетелся, на картине – ни царапины. Я взбесился. Носился по дому, переворачивал мебель и наконец умудрился опрокинуть гротескную сварную махину из металлолома.
Ровно в тот самый миг в дом вошла комиссия: Квент, его тесть и еще один скиталец. Они глазели так, будто застали меня за препарированием лошадей.
– Эту дрянь не сломаешь! – рявкнул я.
– Наши предки умели строить, – с кислой миной заметил Квент. – Видите, папа, все намного хуже, чем я предполагал.
Тогда заговорил старик: он дал мне фору как новичку, но шанс у меня все же оставался. А теперь мне придется взвалить на себя дополнительную ношу. Я буду наказан, раз нарушил правила.
Однако его слова меня удивили.
– Как? – переспросил я.
Что они мне сделают? Оказалось, повесят на шею еще больше имущества. Какой-то человек умер, не оставив детей, и с тех пор ответственность за его дом несло общество. Теперь дом принадлежит мне. Вот так.
Конечно, я мог бы во всех красках расписать, куда им идти и чем заниматься со своей собственностью. Не в моих правилах. Такое поведение разрушает доверие, на котором основано общество.
Я сам ввязался в нечестную игру, и именно меня в ней обчистили до нитки. Я ступил на Занаду богатейшим человеком, а старый хрыч поимел меня, пока я не понял, что происходит.
Осознав это, я сразу почувствовал себя лучше. Нанял человека приглядывать за вторым домом (он приходил раз в неделю, чтобы отдать мне свой заработок), а мы с Кит навели блеск во дворце. Раньше со мной было тяжело ужиться, теперь же все изменилось. Я весело насвистывал, распевал песни, обнимал полнеющую с каждым днем Кит.
Меня развели, однако я не собирался ждать, пока наши дети помогут мне выбраться из ловушки. Я пообещал Кит, что выкручусь сам.
Через несколько дней в дверь постучал Квент. Уверенным голосом я объяснил ему схему.
– Папаня, хочу, чтоб вы знали: ваш зять не лох. Я сделаю богатыми нас обоих. Видите список? Это ваш счастливый билет. Сегодня утром я купил его за сапфир. Я позволил парню вручить мне один маленький звездчатый сапфир, а теперь вы можете купить его у меня за ту же сумму. Как видите, в списке шесть человек. Идете к первому из них и принимаете от него подарок – два сапфира. Вычеркиваете его имя, а себя ставите в список последним. Затем делаете шесть копий, которые продаете друзьям. Понятно? Уже на этом этапе чистая прибыль – четыре сапфира. Вы не проиграете.
И я привел решающий аргумент:
– Дело вот в чем. Когда ваше имя окажется в начале списка, к вам за подарком придут пять тысяч восемьсот тридцать два человека.
– Пять тысяч восемьсот… – едва не подавился удивленный Квент.
Я положил список и сапфир на его ладонь.
– Главное, не прервите цепочку. Не то на всю жизнь останетесь бедняком и неудачником.
И удалился, насвистывая. Впервые я оказался прав: Занаду – рай для мошенника.
Если план не сработает, всегда можно придумать что-нибудь еще. Через несколько дней разыграю лотерею. Есть бинго, игровые автоматы, рулетка и старые добрые игральные кости. Масса способов развести лоха, о которых на Занаду и слыхом не слыхивали.
Избавлюсь от имущества в мгновение ока.
После того, как я просек схему, какие шансы остались у них против меня, Дэниэла Фрая, у которого лучше всех подвешен язык?
Из пассажирского порта я ступил на открытую платформу и дождался, пока элеватор спустит меня на землю. Первой осознанной мыслью было: «Я все еще вижу!»
Мои губы грустно скривились. Мысль не только не выдающаяся – еще и неточная. Там, где я жил последние три года, я видел на расстоянии миллионов световых лет; выбирать не приходилось. Средних дистанций там нет: двадцать футов или миллион миль, все одно. Здесь же я видел гораздо больше – вот о чем я. Постепенно и эта мысль потеряла свою привлекательность.
