Бессмертный полностью

Землеед пожал плечами:

– Это в моей натуре. Я коплю. Это и в их природе тоже, вот почему у Лебедевой больше кремов, чем ночей, а Наша собирает жестянки. Змей Горыныч – он такой же. И я думаю, что это и в твоей природе.

Марья моргнула от удивления:

– Я так не думаю. А что я собираю?

Землеед криво улыбнулся, будто еще не научился пользоваться своим лицом:

– Нас.

Леший повел ее через поле желтых, мохнатых от пыльцы лучистых цветов, отяжелевших от гудящих пчел. Вокруг волновались пушистые, как крошечные облака, хлопковые кусты. Солнце подталкивало их вперед, прикасаясь лучами, словно руками, к их плечам. Вокруг поднимались странные узкие горы со снежными полосами, будто под землей спал некто голодающий, и его ребра торчали сквозь камни. Они следовали вдоль глубокой синей реки, что бездумно текла через луг, а рыба в ней плескалась так, будто никакому рыбаку с острогой и во сне не приснится оказаться рядом. Наконец, как раз когда солнце устало и покраснело, вдалеке Марья увидала в сухой траве большую меховую юрту. Покрывала ее толстая курчавая овечья шерсть. Крепко связанные длинные шесты стояли, согнутые в дугу. Вход прикрывала баранья шкура.

Землеед не постучал. Он отодвинул шкуру в сторону и нырнул в хижину, протискивая свою огромную фигуру в дверной проем. Марья последовала за ним внутрь теплой темной юрты, где за столом сидел, потерявшись среди бумажных завалов, лысый человек в круглых очках.

– Вам назначено? – пророкотал он, заливаясь краской одной длинной волной от черепа до бровей.

– Мы ищем Змея Горыныча, – твердо сказала Марья.

– Вы крошечные, – заметил человек. – Змей Горыныч не для таких крошек. Он замечает только больших! Больших, как он сам!

– Я большой, – пожал плечами Землеед.

– Не очень, по сравнению со Змеем Горынычем! – проревел человек, опять краснея головой.

– Мы пришли не для того, чтобы мериться со Змеем Горынычем, – вежливо сказала Марья, прикидывая настроение человека в очках. Он ухватился за пачку листов снизу кучи и умело дернул, освобождая листки, не потревожив остальные. Пустился черкать записи в амбарной книге.

– Как мы можем сравниться с тремя головами, хвостом, что горный хребет, и дыханием, которое выжигает империи?

Человек в очках посмотрел на них с возмущением:

– Слушайте, вы, преступники, когда это у меня было три головы?! Никогда не было! Вот что получается, если дать волю этим писателям и не припахивать их для правого дела Партии, прежде чем они научатся злоупотреблять винительным падежом. Я – товарищ Горыныч, и у меня одна голова!

– Я не преступник, – сказала Марья Моревна.

Землеед не вступился за свое честное имя, поскольку гоблины по духу преступники, даже если они и не были объявлены в розыск.

– Еще какой, – отрезал товарищ Горыныч. – Все преступники! Мы все окружены контрреволюционными силами. Так что вполне естественно, что все люди делятся на три категории: преступники, пока-еще-не преступники и пока-еще-не-пойманы.

Товарищ Горыныч ткнул в них огромной авторучкой:

– Даже если человек всю свою жизнь бдит и содержит тело и разум в такой чистоте, что его не посетит ни одна контрреволюционная мысль, – даже такой человек преступник! Он должен быть чистым без усилий! Если ему приходится бороться, чтобы соответствовать ви́дению товарища Сталина, то очевидно, что он точно такой же негодяй.

– Я думала, что вы дракон, – вздохнула Марья, садясь на маленький стул. Она все еще мечтала о высокой магии, хотела повидать драконов и русалок, снова увидеть мир обнаженным. В этом же мире она только о доме и думает и о том, когда ее объявят в розыск как дезертира. Землеед спокойно стоял за ней по стойке смирно.

Товарищ Горыныч замолотил обоими кулакам по грудам бумаг:

– Я и есть дракон! Посмотри вокруг! Что ты видишь, а? Это мое ложе из костей! Смотри, как я их перемалываю!

Марья дернула бровью, что, казалось, разъярило его еще больше. Ей стало казаться, что его голова скоро оторвется и улетит. Она пожала плечами:

– Я не вижу никаких костей.

– Ты ослеплена своей преступной природой! Гляди!

Он тряхнул папкой:

– Товарищ Крюков Евгений Леонидович! Обвинение в создании антисталинской организации предъявлено 24 числа, во вторник! Я отправил его на расстрел в свой обеденный перерыв! Кости! Товарищ Рогинская Надежда Александровна! Обвинение в укрывательстве от меня беглых преступных кузин! Арестована в четверг, расстреляна в пятницу до обеда. Кости!

Он поднял над головой невероятно толстую папку:

– Деревня Бандура, Украина! Отказ от коллективизации! Им же хуже, в любом случае умерли бы от голода! Кости!

Лысый человек прильнул к столу, лаская бумаги:

– Триста семьдесят шесть отдельных антибольшевистских шпионов обвиняются в убийстве Сергея Мироновича Кирова! Точнее, будут обвинены, как только мы организуем его убийство в Ленинграде! Кости! Кости! Кости!

Горыныч сжимал бумаги в кулаках, будучи явно не в себе:

– Я сплю на матрасе, набитом моими приказами об исполнении приговоров. Для спины полезно.

Марья наблюдала за ним, пронзенная мрачным, холодным ужасом.