Бессмертный полностью

– У меня есть душа, – сказала Марья Моревна, и голова ее переполнилась золотыми ликами Елен. – У меня есть сердце. И я не сплю ни на чьих костях.

Товарищ Горыныч злобно глянул:

– Молодая еще. Дай время.

– Ты достаточно долго обсасывал косточки дочиста еще до того, как Партия начала списывать их для тебя, – отрезала Марья. – Так что не смей проводить черту между чертями и людьми. Ты голоден, мы голодны. В чем разница?

– Разница в том, что целый мир принадлежит вам, но вы продолжаете нас выталкивать из него! Вам мало, что у вас есть города и церкви, – вам еще фермы подавай. Ферм тоже недостаточно – подавай леса. Лесов тоже мало – подавай снег, каждую снежинку, каждый кристаллик! А теперь ты еще пришла требовать мое золото, будто хоть что-то знаешь о драконьем сокровище, что это вообще значит. Так что я тебя уже победил, Марья Моревна. Ты уже мертвая. А я? Змей Горыныч всех переживет. Я могу быть монголом, если надо. Могу быть китайцем, если так принято. И я могу стать хорошим членом Партии даже не вспотев. Приходи, если захочешь посмотреть, чем все это закончится, и увидишь, как Горыныч купается в пепле, загорая на ваших черепах!

Землеед снова надел фуражку и поправил ее. Затем он спокойно вышел из двери, позволив шкуре свободно опуститься за ним.

– Что он делает?

– Иди сам узнай, – ответила Марья, хотя понятия не имела.

– Я не могу, имбецил. Ты что, думаешь, дракон может превратиться в человека? Я для этого слишком большой. Плоть человечья мне все равно что носок. Ты так глубоко в моих смертельных кольцах, что я уже вкус твой чувствую. Стул, на котором ты сидишь, тоже я. Этот стол – я, этот пол, эта юрта. Даже несколько цветочков снаружи. Моя чешуя, мой гребень, мой живот. Я не могу выйти за пределы самого себя.

Товарищ Горыныч снял очки и тщательно их сложил. Он отвратительно широко открыл рот, показав все коренные зубы. Рот раскрывался все шире и шире, пока не охватил его череп, как капюшон. Марья бросилась к двери, но воздух вокруг нее вспух и потемнел, кольца, которые она до сих пор не могла видеть, засверкали вокруг нее, поднялись вровень со стенами и даже выше, сжимая и всасывая ее. Марья пыталась колотить по змеиной плоти вокруг себя, но кольца уже охватили ее руки. Она глотнула воздуха, но пустую грудную клетку безумно сдавило, только голова ее торчала из змеиного клубка цвета подземных пещер – черного, фиолетового и синего. Лица Змея Горыныча она не видела, если оно у него еще было, только чувствовала его неумолимо сжимающее тело. Даже слезы Марьи уже были передушены.

– Товарищ Горыныч, – хрипло прошептала она сдавленным голосом, с биением сердца отзывающимся в ушах. – Ты меня получишь, и довольно скоро. Так сказано в твоей папке, а папки не лгут. Ты получишь меня для своей костяной постели и будешь спать на мне вечно. Но в папке не написано, что товарищ Марья Моревна съедена казахским драконом в 1926 году! Будет расхождение, Змей Горыныч! Писанины не оберешься! Отпусти меня. Ждать тебе недолго.

Затем Марья Моревна закрыла глаза. Она потянулась так далеко вперед, как только могла достать, и поцеловала, очень нежно, змеиную плоть рядом со своим лицом.

Кольца, обжигая, полыхнули жаром, и Марья на миг подумала, что может здесь и умереть. На ее щеке, как раз под глазом, занялось крохотное пламя. Ресницы ее начали обугливаться, как вдруг кольца пропали. Марья захлопала по лицу, чтобы сбить пламя.

– Маша, – кричал Землеед с луга на берегу реки. – Ты жива?

– Горькая она, даже есть не хочется! – проревел голос из юрты.

Марья побежала к лешему, который снял китель и обливался потом в нижнем белье.

– Куда ты делся, Зёма? Он мог задушить меня. Он мог убить меня.

Землеед вытер лоб тяжелым кулаком:

– Я отвожу реку, Марья Моревна. Уговариваю ее течь в сторону той ужасной юрты и смыть ее прочь. Когда его не станет, мы сможем порыться в останках в поисках монет, белой и черной. Мне эта идея пришла в голову, когда он болтал про ханов. Мы такое делали, когда они были у нас в подчинении.