Хлопковый замок. Памуккале. Это было нашим следующим местом назначения. Здесь находится скопление редкостных горячих источников, которые вылечивают от многих недомоганий, поэтому кроме нас здесь были еще «люди». Я с легкостью сумел внушить им, что сегодня не день «Хлопкового замка» и они покинули достопримечательность. Эмес была против. Это было мое желание.
Я не мог насладиться ее восхищением, когда мы оказались на скале Прекестулен, или как она ее называла, на «кафедре проповедника». Скала похожа на идеально ровный квадрат. Это было поистине удивительным местом. С обрыва открывался прекрасный вид, казалось, что ты стоишь на краю земли, а если ненароком оступишься – взлетишь. Но, единственным исходом оставалось утонуть в глубокой реке. А еще меня порадовало то, что эта часть территории на многие километры не заселена «людьми».
Мы побывали на Плевицких озерах, в Долине монументов, посетили Большой каньон и хрустальные пещеры Найка. Своей красотой и ветхостью нас поразил древний город Петра в Иордании. Посетили нетронутые природные красоты горячих гейзеров в Исландии. По сути, Эмес знакомила меня с великолепием моего же мира, а я подарил ей такую возможность.
После того, как я исполнил мечты Эмес, решил показать место, которое меня поглотило своей тишиной, умиротворенностью. Я не скажу, где оно находится. Но опишу его.
Я ей его показал ночью. Мы обзавелись теплым покрывалом, едой и походным фонарем. Расположились на пустыре между развалами давно покинутого людьми города, и таким же покинутым яблоневым садом.
Ночь. Тишина – благодать. Небо в это время было усыпано звездами, по которым я немного тосковал. Я рассказал ей о своем прошлом. Рассказал про Квартагон, про спутник, про Око. Она внимательно слушала, и не осмеливалась меня перебивать. В конце всего этого рассказа, она просто спросила:
– И ты хочешь, чтобы я просто поверила во все это?
– Больше ничего не остается. Только вера.
Я не мог забрать ее к далеким звездам, так как ее тело не выдержит этого полета.
Ее тело. Как же она пахла малиной, когда лежала рядом со мной. Ее мягкие волосы касались моей щеки, и я не мог надышаться.
Она ненароком коснулась моей руки, и я уподобился обыкновенному смертному существу.
Там, лежа на теплом покрывале, среди звезд, пустоты и тишины, я насладился ее плотью, как последний законченный романтик. Во мне присутствовала похоть. Да. Мне хотелось познать и эту грязную часть смертного мира. Но во мне еще боролась любовь к ней. Из-за этого чувства хотелось только нежно прикасаться и дышать её кожей, хмелеть от ее сладострастных стонов и тихого смеха. И целовать, целовать, целовать.
Чего стояли наши объятия. Прижимаясь к ее телу, я чувствовал, что ее сердце еще бьется. Оно смело отстукивало марш жизни. Она жива, поэтому жив и я.
ГЛАВА ВТОРАЯ. БЕЗУМИЕ
Я сошел с ума. Действительно, перестал давать отчет своим желаниям и действиям. Я чувствовал, как Эмес теряет жизненные силы. Как смерть подкрадывается к ее телу, как тихо ступает вслед за ее душой. Что я мог сделать? Ничего. Я остановил свою планету. Остановил на ней время. Все замерло.
Впервые я это сделал, когда мы были ночью на мосту Сент-Бенезе. Она танцевала в легком белом платье. Кружила со стороны в сторону. А я не мог насмотреться, на ее грациозные и плавные движения. На то, как из-под белой полупрозрачной ткани виднелось ее тело. И эта счастливая улыбка. Почему она так радуется?! Она же знает, что скоро умрет! Почему только меня волнует эта мысль?! Смертная. Когда я думал о её смерти, пропадал ее малиновый аромат. В воздухе ощущался запах смрада. Такой тухлый и тошнотворный, зловонный, он сдавливал мне легкие. И тут я остановил время.
Она замерла кружась. Я подошел к ней вплотную. На лице все та же беззаботная улыбка, наполненная наслаждением. Ох, Эмес, Эмес. Я поглощен тобой. Безумен. Я послал весь мир к черту. Его нельзя останавливать. Но мне уже все равно.
Во второй раз это произошло в Национальной библиотеке Франции. Всем посетителям и работникам библиотеки я устроил выходной. В этом громадном и величественном месте были только мы. Здесь приятно пахло старыми книгами, ветхостью. Нам было позволено все. Эмес собирала с полок французскую поэзию, и, медленно шагая по балконам, читала ее вслух. Повсюду разносился ее певучий женский голосок:
«Il n'est soin que quand on a faim
Ne service que d'ennemi,
Ne mâcher qu'un botel de fain,
Ne fort guet que d'homme endormi,
Ne clémence que félonie,
N'assurance que de peureux,
Ne foi que d'homme qui renie,
Ne bien conseillé qu'amoureux.»
