— Муж Мейрвин. Эльфвайн, — она скривила губки, заметив сомнение в лице Иво. — Том его точная копия, вплоть до походки. Даже Мейрвин замечает это… в особенности она, наверно.
— Что ты имеешь в виду?
— У нее не было собственных детей. Я была слишком юной, чтобы знать такое, но Беата рассказывала, что по этой причине Эльфвайн крутился вокруг других женщин. Мать Тома одна из них.
— Мейрвин упоминала о смерти мужа как раз тогда, когда я остановился с Брандом. Что произошло?
— Это случилось четыре, нет, пять лет назад. Я только вернулась после воспитания в Бэмбурге. Собака напала на стадо наших овец в Свинлисе. Эльфвайн узнал и помчался на помощь пастуху. Оба были искусаны, не сильно, но…
— Это было бешенство, — тихо произнес Иво.
Она кивнула, блуждая в воспоминаниях.
— Беата и Мейрвин старались что есть сил, а мы все, конечно, молились, но они оба умерли в течение месяца от вызванной бешенством лихорадки.
— Страшная смерть.
— И страшная потеря для деревни: Мейрвин и Эбба овдовели, шестеро детишек остались без отца… а у юного Тома вообще никого не осталось. Его матери уже не было в живых. Над ним сжалился дед.
— И так он стал работать на конюшне?
Она кивнула:
— И таким же образом у меня оказалась Хадвиза. Она — старшая из детей Уилла Шеперда. Они нуждались в её жаловании, чтобы прокормиться.
Глаза Иво заблестели:
— О — о. Это многое объясняет.
— Что именно?
— То, как ты снисходительна к девчонке. Ей нужна твёрдая рука. Ты позволяешь ей то, что не потерпела бы от других, даже от Беаты.
Алейда, насупившись, откинулась на спинку.
— Может, вы и правы.
— Может?
— Ох, ну ладно. Вы правы. Кстати, я многое позволяю Беате.
— Слишком много, даже для твоей няни.
— Как я могу бранить женщину, которая утирала мне слёзы? — спросила она. — А как насчет вас? Вы столько всего сносите от сэра Ари. Он каждую ночь исчезает, отправляясь по шлюхам, а вы и слова не говорите.
— Бегает по шлюхам? Именно этим и занимается? — глаза его озорно блеснули, в то время как произнесено всё было самым невинным голосом. — Не знал, что среди добропорядочных женщин Олнвика встречаются шлюхи.
— Почему? Вы их искали?
— Нет, — решительно ответил он. — Кроме того, разве у меня есть на них время? Или силы?
— Пфф, — она откинула руку, которой он скользил вверх, чтобы накрыть её грудь. — У него женщина в Лесбери, Беата сказала.
— Ах, Лесбери. Я знал, в Олнвике такого не могло быть, — его рука проскользила обратно, и она не стала сопротивляться, наслаждаясь теплом.
— Вы должны заставить его остаться тут, милорд, чтобы он, по крайней мере, развлекал вас. Он и правда рассказывает хорошие истории, пару раз мне удалось припереть его к стенке, чтобы послушать одну из них.
— Я уже все их слышал, — он потянул за край её платья, чтобы обнажить верхнюю округлость одной груди, и подался вперед, чтобы запечатлеть там долгий поцелуй. — Более того, я предпочитаю развлечения, которые сулишь ты.
— Но он…
— Довольно, Алейда, — голос его был спокойным, но когда он поднял голову, глаза его предостерегающе сверкали. — Ночи Ари принадлежат ему.
— Ах, да. Как вам — дни, монсеньор, — разгневанная, она вскочила на ноги и обошла вокруг него.
Он вздохнул позади неё:
— Не делай этого, Алейда. Так уж обстоят дела.
Она развернулась, готовая дать резкий отпор, но удержалась. У него неожиданно появился такой изнуренный вид, такой одинокий, когда он вот так уставился на огонь.
— Если бы вы просто раскрыли мне причину, может, я смогла бы…
— Это не изменило бы положение дел. Не настаивай. Прошу тебя.
«Прошу?» За всё время, он ни разу не произнес «прошу», ни в этом вопросе, и её гнев поутих от безысходности, звучавшей в этих словах.
— Пока я не буду настаивать, милорд, но не обещаю, что мне не придет это в голову снова.
— Тогда «пока» должно сработать, — он взглянул вверх, к нему вернулась некоторая доля юмора. — Пока.
Она с нежностью взъерошила его волосы.
— Мир? Я бы опустилась вниз и в знак примирения предложила бы поцелуй, милорд, но, боюсь, вы найдете чересчур забавным видеть, как я буду обратно подниматься.
Он вскочил прежде, чем она закончила фразу, и широко развел руки.
— Никогда не позволяй ходить слухам, что жене сложно поцеловать меня, по моей же вине.
Она охотно шагнула к нему, настолько счастливая от исчезновения его необъяснимой тоски, что даже не стала ему напоминать, как не так давно, он, в самом деле, создал ей в этом огромную трудность. Но то было прошлым, а это — настоящим, и их совместный поцелуй был нежен, нетребователен и полон прощения с обеих сторон.
— Ты, правда, выглядишь усталой, — произнес он позднее, держа ее в объятиях.
— Не больше, чем в любую другую ночь, — она подалась назад в его руках, чтобы взглянуть на него, и уловила запах подгорающего меда, исходящего от очага. — Но я проголодалась.
— Отправляйся в постель. Я принесу тебе твой хлеб.
