Чуть перевалило за полночь – время неизменного последнего ритуала Кейт. Из двух халатов она выбрала тот, что теплее, плеснула себе немного виски и открыла дверь на балкон, откуда открывался вид на Темзу. На реке не было судоходного движения, темная толща воды отливала серебром. Из квартиры Кейт можно было любоваться двумя видами: один балкон выходил на огромный сверкающий карандаш башни Канэри-Уорф и стеклянно-бетонный район доков, другой – на ее любимое зрелище – реку. Этими мгновениями она наслаждалась; держа в руке стакан, прислонившись головой к кирпичной кладке, она вдыхала принесенный прибоем свежий морской воздух, а в ясные ночи любовалась звездами, чувствуя, что живет в унисон с никогда не засыпающим городом и в то же время как бы приподнята над ним – привилегированный зритель, недосягаемый в своем изолированном мирке.
Но сегодня все было иначе. Отсутствовало чувство удовлетворения. Что-то шло не так, и ей следовало исправить положение: ведь оно угрожало и ее личности, и ее работе. Дело было не в работе, которая по-прежнему оставалась для нее любимым делом, и Кейт была ей преданна и верна. Она знала лучшие и худшие стороны лондонской полиции и все же не утрачивала изначальный идеализм и не сомневалась, что выбранное дело стоит ее усилий. Откуда же это беспокойство? Кураж не ушел. В ней осталось честолюбие – при случае она не отказалась бы от повышения. Так много уже достигнуто: хороший чин, престижная работа, начальник, который нравится и которым восхищаешься; эта квартира, машина, хорошие деньги – раньше таких она никогда не зарабатывала. Казалось бы, достигнуто положение, когда можно расслабиться, оглянуться на пройденный путь, испытать чувство удовлетворения от преодоленных трудностей и знать, что в тебе есть силы бросить вызов новым. Вместо этого какое-то ноющее беспокойство, неопределенное чувство, которое в трудные годы она могла выбросить из головы, а теперь должна осознать и принять к сведению.
Конечно, она скучала по Дэниелу. После того как он ушел из столичной полиции, от него не было ни слуху ни духу. Кейт не представляла, где он, чем занимается. Его место занял Пирс Тарант, сразу же вызвавший у нее неприятие, которое мучило Кейт, потому что было несправедливым.
– Почему теология? – спросила Кейт. – Ты готовился в священники?
– Конечно, нет! Ну, какой из меня священник?
– Если ты не хотел связать жизнь с церковью, тогда какой в этом смысл?
– Заранее я не знал. Но на самом деле это хорошая подготовка для полицейского. Теология не так уж сильно отличается от уголовного права. В основе и той и другой – сложная система философской мысли, имеющая слабое отношение к действительности. Теологию я выбрал, потому что на нее легче попасть в Оксфорд, чем на ФПЭ[24], – моя альтернатива.
Кейт не спросила, что такое ФПЭ, но испытала смущение: Пирс явно не сомневался, что она это знает. Не завидует ли она Пирсу, подумала Кейт, не в сексуальном смысле – это было бы унизительно и смешно, а тем естественным товарищеским отношениям, которые у него установились с Дэлглишем и в которые она как женщина не могла быть допущена. Мужчины вели себя исключительно корректно с ней и друг с другом. Не было ничего предосудительного, и все же она чувствовала: ушло ощущение единой команды. Кейт подозревала, что для Пирса ничего не представляет особой важности, ни к чему он не относится достаточно серьезно, и жизнь для него – шутка, юмор которой, видимо, понимают только он и Бог. Она также догадывалась, что он видит нечто смешное, даже несколько нелепое в традициях, правилах поведения, полицейской иерархии. И предполагала, что Адам Дэлглиш понимал эту точку зрения, хотя, возможно, и не разделял. А вот Кейт не могла так жить, не могла легкомысленно относиться к своей карьере. Она слишком много работала, от слишком многого отказывалась – только бы выбраться из прежней опостылевшей жизни незаконнорожденного, лишенного материнской ласки ребенка в убогом многоквартирном доме. Может, воспоминание о прошлом гнездилось в сегодняшнем недовольстве? Может, она впервые почувствовала себя обкраденной – и в воспитании, и в социальном положении? Эту мысль она решительно выкинула из головы. Не в ее привычках было поддаваться коварному и разрушительному влиянию зависти и обиды. Она по-прежнему жила согласно старым стихам, забыв, однако, откуда они:
