Я резко поворачиваюсь к Каю.
— Как, черт побери, она узнала?
Остаток дня мы провели, принимая соболезнования от скорбящего замка. Лишенный забот о зараженном королевстве, Кай шел по залу с застывшей осанкой, пустым взглядом и почти не говоря ни слова. Весь дворец погрузился в траур — черные занавеси на окнах, черная одежда на всех.
Ученые, как тени, следовали за нами по пятам, умоляя Кая поговорить о его коронации.
— Я не стану королем, пока Китт не будет предан земле, — отвечал он каждый раз все более бесстрастным тоном. Я знала, что он говорил правду. И знала, что он тянул время. Он не хотел быть королем.
Мы провели ту ночь в объятиях самых близких людей Кая.
— Мой мальчик, — причитала Гейл, когда он вошел к ней на кухню. — Мой милый мальчик.
Она держала его так долго, что еда на плите сгорела, и плакала так отчаянно, что ей было все равно. Джакс рыдал, прижавшись к груди брата, оплакивая потерю их второй половины. Когда он начал икать, к ним присоединилась Энди, ее тело сотрясалось от рыданий. Несколько предательских слезинок скатились с моих пересохших глаз, прежде чем Гейл притянула меня к себе и обняла нас всех.
Третий и четвертый день были похожи: навязчивые Ученые, дворец в трауре, сплетни илийцев, горе, слезы, всхлипы. Когда удавалось собраться с силами, Целители приходили к нам в полутемную комнату, чтобы обменяться подробностями медленной кончины короля. Они говорили о его решимости принять дозу Чумы, несмотря на последствия, а потом — уже более сдержанно — о том, как быстро стал рушиться его разум. Он легко раздражался, часто разговаривал сам с собой или бродил ночами.
Мы поняли: Китт умирал задолго до того, как забыл увернуться от удара брата. Целители не смогли его спасти, и внезапно все обрело смысл, когда мы узнали об ограничениях Элиты. Его тело отторгало новую дозу Чумы. Это было лишь вопросом времени, когда болезнь разрушит все, чем он был.
В бесконечных промежутках скорби мы часами сидели в кабинете, не сводя глаз с каждой вещи, оставленной им без изменений. Все, кроме заляпанного ковра, осталось нетронутым. Джакс и Энди сидели с нами, временами молча, а иногда предаваясь воспоминаниям. Их рассказы сливались один в другой, оставляя на губах короткие, но теплые улыбки.
А это уже что-то.
На пятый день пустота в глазах Кая чуть отступила. Но мы все еще держались друг за друга, как и все предыдущие дни. И, отстранившись, он запечатлел мягкие слова благодарности прямо на моей коже.
— Спасибо, Пэй. За все.
Я могла только грустно улыбнуться.
— Это больше не удивляет меня, когда ты так говоришь.
— Хорошо, — его нос коснулся моего. — Я хочу, чтобы ты настолько привыкла к моей благодарности, что тебе это надоело.
В ту ночь я сняла обручальное кольцо с пальца.
А на шестой день после смерти Китта мы прочли его письма.
Глава семьдесят первая
Кай
Грязь размазывается по моему вспотевшему лицу.
Лопата скользит в руках, вонзая занозы в ладони. Сумерки опускаются за покачивающимися ветвями ивы, пока я выкапываю небольшую яму среди ее корней. Рядом скапливается свежая земля; с каждым взмахом лопаты всплывают воспоминания.
Китт был со мной, когда я в последний раз копал могилу под этим деревом. Он стоял рядом, с лопатой в руке, а его перепачканное лицо было точной копией моего. Мы вспоминали Аву, пока наш смех не сменился слезами.
Ава.
Ее смерть — дело рук человека, которого я звал «отцом». Все из-за жадности Эдрика Эйзера к власти. Он убил мою сестру дозой Чумы. Он убил моего брата жаждой величия.
В глазах рябит. Я моргаю, отгоняя гнев, горе и желание самому лечь в эту могилу.
Мой брат.
Мой брат.
Мой брат мертв.
Лопата выскальзывает из пальцев и падает на гору земли. Колени вязнут во влажной траве, плечи дрожат под тяжестью горя.
