— Блин, знакомая же рожа… — Артем чешет подбородок и лениво вертит между пальцами давно опустошенный стакан из-под американо. — Он ведет блог в инстаграм.
— Неа.
— Канал в телеграм?
— Верно. А зовут его…
— Краснов? Краснецов? Красницкий?
— Красин! — я смеюсь. — Максим Красин!
— Ну слушай, ты тоже не можешь запомнить эту певичку, которая будет выступать перед речью Водяновой!
— У нее тупая фамилия!
— Какая?
— Я не помню!
Мы хохочем, пока Артем ищет ту самую девицу и снова читает по буквам:
— Руслана Мормыш.
— Я же говорю, ужасная фамилия!
— Да и имя так себе, если честно!
Между тем, на часах уже второй час ночи, а в восемь уже нужно быть на работе, и Артем предлагает съездить домой немного поспать:
— Мы повторим всех утром.
— Мы не успеем, — я качаю головой.
— Успеем, — он полон оптимизма. — Посмотри на себя: у тебя синяки под глазами. А завтра ты должна быть на высоте!
— Ты тоже сейчас не особо красавчик, знаешь ли, — фыркаю я.
— Вот именно. Я отвезу нас ко мне. Пять часов сна — и мы снова будем полны сил и решимости.
Я сдаюсь. Я правда очень хочу спать. Глаза закрываются сами собой. А нотки заботы в его голосе не воспринимаются как способ подъебать или соблазнить — они воспринимаются просто как нотки заботы от такого же заебанного человека, как я сама.
Вот только нас ждет увлекательный облом. Как только мы загружаем наши уставшие тела в лифт его дома и нажимаем кнопку нужного этажа (а этаж у Артема, напоминаю, роковой тринадцатый), свет над нами трещит и гаснет, и только что сомкнувшиеся створки кабинки оставляют нас в кромешной темноте и тишине.
— Ладно, сколько у тебя осталось зарядки на телефоне?
Я нажимаю кнопку сбоку корпуса, загорается экран блокировки:
— Тридцать четыре процента, — отвечаю мрачно.
Артем в ответ подсвечивает лицо своим гаджетом:
— У меня сорок один, и еще есть пауэр-банк на целую зарядку, а может и полторы, так что думаю, можно не волноваться.
— Прикалываешься что ли?! — я взрываюсь. — Не волноваться?! Мы застряли в одном из пяти лифтов в подъезде, кнопка вызова диспетчера не работает, а связи нет! Как думаешь, как скоро кто-то задумается, почему последний лифт справа никогда не приезжает на вызов пассажиров?!
— Вообще, думаю, об этом задумается только уборщица через пару-тройку дней, — признается мужчина. — Но утром ведь люди пойдут на работу, мы услышим шаги и будем кричать и звать на помощь. У консьержки завтра выходной, но ее коллега из соседнего подъезда наверняка заглянет к нам около полудня…
— Наш рабочий день начинается в восемь! — рявкаю я, и он затыкается, понимая, что сморозил глупость и нихрена меня не успокоил.
Вот ведь придурок. Меня аж трясет, и сон моментально отступает на задний план. Какое уж тут спать, когда на кону работа в компании моей мечты! Мы просто обязаны выбраться из этого гребанного лифта до утра, иначе… иначе прием сорвется, и мы будем с позором уволены! А уж о положительных рекомендациях и говорить не стоит. Представляю, как разнесет нас Котик в сопроводительных письмах. После такого нас вообще вряд ли возьмут хоть в одну приличную компанию.
Я вожу включенным телефоном из стороны в сторону, поднимаю его над головой или опускаю к самому полу. Ничего. Даже экстренные вызовы заблокированы, а то я давно позвонила бы в службу спасения. И откуда тут такая глухая изоляция?!
— Блять!
В бессильном гневе я съезжаю спиной по стенке и опускаюсь на пол. Наверное, он грязный, но в темноте все равно нихрена не видно. Только вот заднице холодно. Кабина не успела поехать, так что под нами — даже не лифтовая шахта, а тупо подвал, откуда веет влажной прохладой даже этой теплой июльской ночью.
Артем недолго думая садится рядом со мной. Он уже тоже сто тысяч раз попытался позвонить по номеру экстренной службы, но все бесполезно: из-за толстых металлических стенок связь сюда не пробивается.
Несколько минут мы сидим молча в полной темноте и тишине, вынужденно слушая дыхание друг друга. Потом Артем все-таки подает голос:
— У меня есть сухарики, будешь?
— У меня есть вода и влажные салфетки, — отзываюсь я мрачно и нащупываю в темноте свою сумку. Мы кое-как протираем руки и принимаемся хрустеть. Что нам еще остается? Впрочем, уже через минуту я жалею об этом: плотный пряный запах заполняет маленькое пространство лифта, а чужое причмокивание в пятидесяти сантиметрах от моего уха откровенно раздражает. В конце концов, я быстро встаю на ноги и наощупь отвинчиваю крышечку от бутылки с водой, чтобы сделать один большой глоток.
— Поделишься? — слышится снизу.
Я нехотя протягиваю бутылку Артему:
— Только много не пей, там и так всего половина, а нам еще черт знает сколько тут сидеть.
— Ага, но от сухариков так пить хочется…
Ну конечно, блять. Говорю же, нечего было и начинать их жрать.
— Мы должны как-то выбраться отсюда, — рычу я.
— Каким образом? — голос мужчины звучит почти насмешливо, и я вспоминаю, что вообще-то ненавижу его. А всего час назад казалось, что мы отлично поладили.
— Это ты виноват.
