Бестиарий. I триада полностью

Да, именно сейчас. Она посмотрит в сторону, нахмурится, махнет рукой и скажет, что, наверное, это ее последнее расследование со мной. Ей нравится детективное дело, сообщит она, но есть разница между тем, чтобы раскрывать дела и убивать людей. Она скажет, что должна ответить за пособничество в убийстве по всей строгости. Но всё равно не жалеет о нём. Жаль ей только его отца.

Она едва ли восприняла толком всерьез то, что я обещал ей. А зря.

Ощущалось нечто раздражающее в том, как разворачивалось происходящее. Снова время будто в десятки раз замедлилось. Это все уже было – взгляд в сторону, закушенная от горечи губа и трескучая, как пустая виниловая пластинка, тишина…

Он сделал к ней осторожный шаг. Затем другой, упорно сокращая расстояние между собой и девушкой. Прежде чем сжавшаяся Саша заговорила, он поднял на нее взгляд и рубанул воздух хлесткой фразой:

– Я – живое существо!

Это выражение его лица она видела впервые, но не могла понять – он дьявольски зол или просто опечален.

– Мне бывает больно, – добавил он с нажимом и все сильнее раздражаясь, переходя на скорый темп речи. – Я испытываю злость, усталость, азарт и апатию – довольно бедный диапазон эмоций, как видишь, но он – есть, и ты это знаешь. Я причиняю боль другим людям, но у меня нет совести, и я не могу испытать вину. Просто знаю с детства о понятиях «правильно» и «неправильно». Тычусь в эти черно-белые ориентиры и худо-бедно сохраняю человеческий облик. Если бы не родители, я убивал бы за деньги. И мне наплевать, что ты замерзла, но я все-таки спрошу тебя об этом и, если нужно, понесу на руках, чтобы тебя согреть. Будешь упираться, потащу силой. Я не стану извиняться за то, кто я такой. И ты не должна страдать и платить за то, что желала кому-то смерти. И оправдывать себя не должна. Тебе тяжело это понимать, но у тебя нет выбора. Так что прекрати себя казнить, подними голову и иди дальше. Потому что через несколько дней мы примемся за другое расследование.

Принято считать подобные вещи эмоциональными. Я не умею удерживать людей. Врать было бы глупо, поэтому пришлось разговаривать с ней начистоту, чего обычно никто не любит.

– Ты ничего не понял, – когда она обернулась на него, в глазах её стояли слёзы. – Я хотела сказать тебе спасибо.

Секунды три она смотрела мне в глаза, а потом тихонько, почти бесшумно, прошла мимо меня и закрыла за собой дверь.

Кристиан подошёл к кровати, упал туда и посмотрел в потолок. Он слабо, печально улыбался.

Рад, что тебе понравилось.

– Спасибо…

Кристиан отвел руку с телефоном от уха и посмотрел на экран.

– Дим, если ты продолжишь мне звонить в такую рань, я буду вынужден принять меры.

– Всё чисто, доказательства есть, повторная медицинская экспертиза показала, что на спине Алины имеются глубокие, страшные рубцы от ремня. Да и отец ее во всём признался. И ты сделал это очень быстро. Я тебе должен.

Кристиан утомленно потер лоб.

Они с Сашей вернулись в Москву ночным рейсом. Девушка спала в комнате, а Кристиан задремал в кабинете над наполовину готовым отчетом. Он зевнул, выслушав слова благодарности, задумчиво спросил себя, не бросить ли ему трубку и уточнил:

– Деньги когда переведешь на карту?

– Сейчас на работу выезжаю и по дороге закину, – ответил Дима, со вздохом поняв, что Кристиан не слушал его. – Ладно, извини, что разбудил. Пока.

Фишер положил трубку и мрачно посмотрел на сонную Сашу, возникшую на пороге.

– Уходи, – угрожающе предупредил Кристиан. – Я сплю.

– Ты всё равно не уснешь, – фыркнула она. – Можешь выполнить одну мою просьбу?

– Смотря что мне за это будет?

– Я перестану на неделю пытаться подсыпать в твой кофе сахар.

– Что за просьба?

– Пусть следующее дело ты возьмешь от максимально неинтересного и простого клиента. Какая-нибудь дамочка с Рублевки, у которой украли сумочку, допустим. Хорошо?

Фишер, подумав, что сделка неплохая, согласился:

– Идёт. А теперь сделай мне кофе.

Отрывок из оперативного отчета по делу Алины Самойловой. Записано Кристианом Фишером как примечание.