— Дорогая, ты беспокоишься за ребенка из-за ботокса? Ничего страшного, мы что-нибудь придумаем. Найдем хорошего гинеколога, чтобы вел тебя всю беременность. Фридман подойдет, у меня есть номер его сотового и все…
— Да я не беременна, дурья башка! — воскликнула Матильда. — Хорошо, что Марк вовремя меня предупредил! Я знала, что ты расколешься, когда увидишь этот старый тест! И осознаешь всю мерзопакостность своего поступка! А ты ведешь со мной светскую беседу, как будто приготовила сюрприз на день рождения. Ты чокнулась, бедная моя, надо сдать тебя в психушку, — заключила она задумчивым тоном.
— Хватит, Матильда! Какое право ты имеешь так со мной разговаривать? Я желала тебе только счастья! Тебе скоро сорок, за последние двадцать лет мужиков у тебя было больше, чем каналов на кабельном телевидении! Живешь одна, у тебя Моник, а ведь ты хотела большую семью, не забыла? И вот появляется Марк Гран-Ромье — такой хороший, такой ушастый, а ты заводишь старую песню «да нет, я не уверена, а как же моя независимость, и ля-ля-ля». Ты упускаешь небывалый шанс стать счастливой женщиной. И я сочла своим долгом — да-да, долгом! — помочь подруге, слегка подтолкнув ее.
— И у тебя получилось. Я бросила Марка. Разве я могу ему доверять? А тебя я больше видеть не желаю, никогда, поняла?!
Матильда Бургуа хлопнула дверью, проигнорировав чашечку настоя из лимонной мяты, которую я ей очень вежливо предложила для успокоения нервов.
Какая неблагодарность! Да, у моей лучшей подруги проблемы, и серьезные.
Чернила школьника святее крови мученика.
Мари-Анж Леприор была не в лучшем настроении.
— Явились? — сердито буркнула она, увидев меня в комнате свиданий. — Не вы случайно подослали ко мне старуху? Меня тошнит от вас, богатеньких, но эта — полная чума… еще чуть-чуть — и я бы ей четки в пасть затолкала. Запишись, говорит, на курс Закона Божьего к капеллану Флери. Ха! Классно придумала! Один поганый кюре все детство мне испоганил своими приставаниями!
Она смачно захохотала, хлопая себя по ляжкам, чем ослабила эмоциональный заряд грубого монолога. Редкий дар у девицы — вызывать у вас острую жалость и немедленно все портить, причем до такой степени, что даже стоять рядом с ней было неприятно. И как только у нее это получалось?
— Я не могла приехать на прошлой неделе, Мари-Анж, но сегодня привезла вам свежий номер «Модели».
Пока она жадно листала журнал, я разглядывала сутулую фигуру этой молодой еще женщины. Меня посетила гадкая мысль: пусть ты некрасива, нарушила закон, попала в тюрьму, прошлое твое ужасно, будущее неясно, — всего этого мало, чтобы вызвать симпатию… и даже (новую Полин передернуло от отвращения к себе)… сочувствие. А вдруг бедняки — такие же сволочи, как все остальные люди? Я прогнала опасную догадку, улыбнулась и спросила у Мари-Анж, что ее так привлекло в журнале.
— Вы нафигачили это дерьмо? — рявкнула она, ткнув пальцем в передовицу.
— Я, но почему «дерьмо»? Статья ведь против богатых и должна вам нравиться…
— Да это, это… чушь собачья! Бенедикт Дельплас никогда бы не написала такую хрень. Какого черта вы людей достаете? Им мечтать охота, смеяться, глядя на всякую разную красотищу в журнале, а не падать мордой вниз на Библию.
— Мари-Анж, вам бы познакомиться с моими главными редакторшами, вы бы точно поладили.
— Она еще и издевается! Па-а-дла.
— Не смейте так со мной разговаривать, — спокойно приказала я.
— Кретинка, чертова дура!
— Ну хватит, Мари-Анж. Я прихожу сюда не затем, чтобы вы меня оскорбляли! — Я повысила голос.
— Вот что я скажу, дамочка: вы просто тупая богачка, таскаетесь сюда для очистки совести, дура толстожопая!
Так, приехали. Эта мамаша Параша начинает меня раздражать. Я замедлила дыхание, чтобы открылись все чакры, как советовала в Буд-Божье сестра Фу-дальше-не-помню.
— Прекрасно. А теперь, Мари-Анж, я со всей серьезностью требую, чтобы вы извинились и взяли назад все свои слова. До две тысячи восемнадцатого нам предстоит выдержать по пятьдесят два свидания в год, и продолжать общение в такой форме совершенно неприемлемо.
Она сделала неприличный жест.
Чаша моего терпения переполнилась. Я взяла номер «Модели», свернула его в трубочку и собралась сунуть в сумку, но не удержалась и в последний момент пару раз съездила ей этим самым журналом по физиономии.
Такого Мари-Анж не ожидала…
Несколько секунд она бессмысленно таращила глаза, а потом выбросила руки и прыгнула на меня.
Надзирательницы, благослави их Господь, подоспели через тридцать секунд — шальная подопечная едва не свернула мне шею.
Я ждала маму на парковке, поглаживала распухшую шею и с горечью думала, как неблагодарны люди, которым я пытаюсь помочь все эти последние недели: не сравнить с тяжестью креста, который Создатель нес на Голгофу, но башка трещит. «Eli, Eli! lama sabachtani?» — без устали повторяла я фразу на иврите. «Боже мой, Боже мой, для чего Ты меня оставил?» [44]Это была одна из любимейших мантр брата Мориса.