Уолтер говорил с отчаянной убежденностью, которая обманула даже его самого. Может быть, ты разговариваешь с ней в последний раз, думал он, в последний раз стоишь в этой комнате, она ведь узнает, что ты врал. Если в пятницу об этом не будет в газетах, Корби расскажет всем твоим знакомым, никого не пропустит. Уолтера несло:
— Он на нас не давил, ничего такого, просто задавал вопросы.
— У тебя измученный вид.
Он сел на тахту.
— Я и вправду измучен.
— Что еще было? — спросила она, складывая оберточную бумагу из коробки.
Уолтер знал, что бумагу она для чего-то приберегает. Точно как Клара, подумал он.
— Ничего, — ответил он. — Пришлось поехать. Просто было обидно пропустить сегодняшнее представление.
Она бросила на него взгляд, и Уолтер было засомневался, поверила ли она, что ничего другого с ним не случилось, хотя теперь на лице у нее не было и тени недоверия.
— Ты что-нибудь ел? — спросила она.
Уолтер не помнил. Вместо ответа он поднял на Элли глаза. У него подкатил комок к горлу, как если бы им завладел слепой ужас. Он не знал, как это назвать. Он вдруг пожалел, что не женился на Элли, не сделал этого сразу после гибели Клары, но уже в следующий миг ему стало стыдно, что он мог жалеть об этом.
— Я приготовлю яичницу, больше в доме ничего нет, — сказала она и пошла на кухню. — Ты бы вздремнул. Яичница с кофе будут готовы через четверть часа.
Но Уолтер как сидел выпрямившись на тахте, так и остался сидеть. Ему показалось неправдоподобным, что она так спокойно отнеслась ко всему этому. Даже к тому, что он не был на представлении. А мысль о том, что она, возможно, притворяется, чтобы потом одним махом дать ему отставку, сообщала происходящему еще больше неправдоподобия.
— Ты хоть заметил, что здорово похудел? — спросила Элли из кухни. — Хоть бы изредка о еде вспоминал.
Он ничего на это не ответил. Он откинул голову на подушку, закрыл глаза, но теперь сон решительно не шел. Через несколько минут он поднялся и помог ей накрыть кофейный столик у тахты. Они поели яичницы с поджаренным хлебом и апельсиновым джемом.
— Завтра у нас будет хороший день, — сказала Элли. — Сделаем так, чтоб ничто нам его не испортило.
— Сделаем.
Они собирались устроить себе праздничный обед в ресторане в Монтоке, а затем куда-нибудь поехать, скорее всего — погулять по берегу, как любила Элли.
После еды на Уолтера напала такая усталость, что не осталось сил даже выкурить сигарету. Руки и ноги налились свинцом, будто его опоили. Он почти не ощутил, как Элли погладила пальцами его руку. Они сидели рядышком на тахте.
— Я могу у тебя сегодня остаться?
— Да, — ответила она просто, словно он не впервые просил ее об этом.
Но они еще долго так просидели, а потом убрали посуду и разложили тахту, которая превратилась в двухспальную постель.
Трус, мысленно сказал себе Уолтер. Уолтер Стакхаус, трус и подлец.
Уолтер лежал в ее объятиях, она его баюкала, словно и не ждала от него иных ласк. Но ближе к рассвету, поспав, он ее взял. В этот раз все было сильнее, чем в первый, и лучше, и безнадежней — ведь он боялся, что это их последняя близость, а страстность Элли подсказывала, что и она чувствует то же самое. Уолтеру вдруг привиделось маленькое окно. Красивое квадратное оконце, до которого, однако, было не дотянуться, а в нем — яркое голубое небо, и можно понять, что под окном — сочная зеленая трава.
Дик с Питом бросились ему на помощь, но что они могли? Просто стоять и смотреть, как он сотрясается в рвоте, склонившись над раковиной. В желудке у него было пусто, только кофе, что он выпил на завтрак, но спазмы все равно продолжались около десяти минут, и его так выворачивало, что он не мог попросить Дика и Пита не обращать на него внимания и вернуться к Кроссу. Скрючившись над небольшой раковиной, упершись взглядом в бледно-зеленый фаянс и прислушиваясь к мелодичному звону в ушах, Уолтер убеждал себя, что ему тошно от дела, которое Кросс поручил им с Диком, тошно и мерзко, и что это одно из последних дел, какие остались у них в этой фирме, и бессмысленно так на него реагировать. Однако Уолтер прекрасно знал: его тошнит, потому что в половине двенадцатого истекают данные Киммелем сорок восемь часов и тот будет звонить.
— И где это тебя вчера так угораздило? — спросил Дик, похлопывая его по спине и стараясь обратить дело в шутку.
Уолтер даже не пытался ответить. Он собирался послать Киммеля к черту, сказать, пусть пакостит, как сумеет, но сейчас у него не было сил сопротивляться. Потная одежда липла к телу. Дик довел его до кожаного дивана в углу, и, если б не смоченное холодной водой полотенце на лицо, он бы, как казалось ему, мог потерять сознание.
— Ты не думаешь, что отравился птомаином? — спросил Дик.
Уолтер отрицательно покачал головой. Он видел смуглое, с мешками под глазами лицо Кросса, сидящего за своим столом, — тот беспокойно поглядывал через плечо. И ты катись к черту, подумал Уолтер. Наконец Уолтер поднялся и заявил, что постарается собраться с силами у себя в кабинете.
— Мне очень жаль, — сказал он Кроссу.
