— Да спасти же его прошу, понимаете! Ведь я его восемь лет тому ещё знал, ведь я ему другом, может быть, был, — выходил из себя Пётр Степанович. — Ну, да я вам не обязан отчётами в прежней жизни, — махнул он рукой, — всё это ничтожно, всё это три с половиной человека, а с заграничными и десяти не наберётся, а главное — я понадеялся на вашу гуманность, на ум. Вы поймёте и сами покажете дело в настоящем виде, а не как Бог знает что́, как глупую мечту сумасбродного человека… от несчастий, заметьте, от долгих несчастий, а не как чёрт знает там какой небывалый государственный заговор!..
Он почти задыхался.
— Гм. Вижу, что он виновен в прокламациях с топором, — почти величаво заключил Лембке; — позвольте, однако же, если б один, то как мог он их разбросать и здесь, и в провинциях, и даже в Х-ской губернии и… и, наконец, главнейшее, где взял?
— Да говорю же вам, что их, очевидно, всего-на-всё пять человек, ну, десять, почему я знаю?
— Вы не знаете?
— Да почему мне знать, чёрт возьми?
— Но вот знали же, однако, что Шатов один из сообщников?
— Эх! — махнул рукой Пётр Степанович, как бы отбиваясь от подавляющей прозорливости вопрошателя; — ну, слушайте, я вам всю правду скажу: о прокламациях ничего не знаю, то есть ровнёшенько ничего, чёрт возьми, понимаете, что́ значит ничего?.. Ну, конечно, тот подпоручик, да ещё кто-нибудь, да ещё кто-нибудь здесь… ну, и может Шатов, ну, и ещё кто-нибудь, ну, вот и все, дрянь и мизер{81}… но я за Шатова пришёл просить, его спасти надо, потому что это стихотворение — его, его собственное сочинение и за границей через него отпечатано; вот что́ я знаю наверно, а о прокламациях ровно ничего не знаю.
— Если стихи — его, то наверно и прокламации. Какие же, однако, данные заставляют вас подозревать господина Шатова?
Пётр Степанович, с видом окончательно выведенного из терпения человека, выхватил из кармана бумажник, а из него записку.
— Вот данные! — крикнул он, бросив её на стол. Лембке развернул; оказалось, что записка писана, с полгода назад, отсюда куда-то за границу, коротенькая, в двух словах:
«“Светлую Личность” отпечатать здесь не могу, да и ничего не могу; печатайте за границей.
Лембке пристально уставился на Петра Степановича. Варвара Петровна правду отнеслась, что у него был несколько бараний взгляд, иногда особенно.
— То есть это вот что́, — рванулся Пётр Степанович, — значит, что он написал здесь, полгода назад, эти стихи, но здесь не мог отпечатать, ну, в тайной типографии какой-нибудь — и потому просит напечатать за границей… Кажется, ясно?
— Да-с, ясно, но кого же он просит? вот это ещё неясно? — с хитрейшею иронией заметил Лембке.
— Да Кириллова же, наконец; записка писана к Кириллову за границу… Не знали, что ли? Ведь что́ досадно, что вы, может быть, пред мною только прикидываетесь, а давным-давно уже сами знаете про эти стихи, и всё! Как же очутились они у вас на столе? Сумели очутиться! За что́ же вы меня истязуете, если так?
Он судорожно утёр платком пот со лба.
— Мне, может, и известно нечто… — ловко уклонился Лембке; — но кто же этот Кириллов?
— Ну да вот инженер приезжий, был секундантом у Ставрогина, маньяк, сумасшедший; подпоручик ваш действительно только, может, в белой горячке, ну, а этот уж совсем сумасшедший, — совсем, в этом гарантирую. Эх, Андрей Антонович, если бы знало правительство, какие это сплошь люди, так на них бы рука не поднялась. Всех как есть целиком на седьмую версту{82}; я ещё в Швейцарии да на конгрессах нагляделся.
— Там, откуда управляют здешним движением?
— Да кто управляет-то? три человека с полчеловеком. Ведь на них глядя только скука возьмёт. И каким это здешним движением? Прокламациями, что́ ли? Да и кто навербован-то, подпоручики в белой горячке да два-три студента! Вы умный человек, вот вам вопрос: отчего не вербуются к ним люди значительнее, отчего все студенты да недоросли двадцати двух лет? Да и много ли? Небось миллион собак ищет, а много ли всего отыскали? Семь человек. Говорю вам, скука возьмёт.
Лембке выслушал со вниманием, но с выражением, говорившим: «Соловья баснями не накормишь».
— Позвольте, однако же, вот вы изволите утверждать, что записка адресована была за границу; но здесь адреса нет; почему же вам стало известно, что записка адресована к господину Кириллову и, наконец, за границу и… и… что писана она действительно господином Шатовым?
— Так достаньте сейчас руку Шатова, да и сверьте. У вас в канцелярии непременно должна отыскаться какая-нибудь его подпись. А что к Кириллову, так мне сам Кириллов тогда же и показал.
— Вы, стало быть, сами…
— Ну да, конечно, стало быть, сам. Мало ли что́ мне там показывали. А что эти вот стихи, так это будто покойный Герцен написал их Шатову, когда ещё тот за границей скитался, будто бы на память встречи, в похвалу, в рекомендацию, ну, чёрт… а Шатов и распространяет в молодёжи. Самого, дескать, Герцена обо мне мнение.
— Те-те-те, — догадался, наконец, совсем Лембке, — то-то я думаю: прокламация — это понятно, а стихи зачем?
