— Ну почём я знаю для чего (он опять рассмеялся). — Видите ли, дорогой и многоуважаемый Андрей Антонович, вы хитры, но до
— Напротив, я очень рад, что дело, так сказать, определяется, — встал и фон-Лембке, тоже с любезным видом, видимо под влиянием последних слов. — Я с признательностию принимаю ваши услуги и, будьте уверены, всё, что́ можно с моей стороны насчёт отзыва о вашем усердии…
— Шесть дней, главное, шесть дней сроку, и чтобы в эти дни вы не шевелились, вот что́ мне надо!
— Пусть.
— Разумеется, я вам рук не связываю, да и не смею. Не можете же вы не следить; только не пугайте гнезда раньше времени, вот в чём я надеюсь на ваш ум и на опытность. А довольно у вас должно быть своих-то гончих припасено, и всяких там ищеек, хе-хе! — весело и легкомысленно (как молодой человек) брякнул Пётр Степанович.
— Не совсем это так, — приятно уклонился Лембке. — Это — предрассудок молодости, что слишком много припасено… Но кстати позвольте одно словцо: ведь если этот Кириллов был секундантом у Ставрогина, то и господин Ставрогин в таком случае…
— Что́ Ставрогин?
— То есть если они такие друзья?
— Э, нет, нет, нет! Вот тут маху дали, хоть вы и хитры. И даже меня удивляете. Я ведь думал, что вы насчёт этого не без сведений… Гм, Ставрогин — это совершенно противоположное, то есть совершенно… Avis au lecteur[137].
— Неужели! и может ли быть? — с недоверчивостию произнёс Лембке. — Мне Юлия Михайловна сообщила, что, по её сведениям из Петербурга, он человек с некоторыми, так сказать, наставлениями…
— Я ничего не знаю, ничего не знаю, совсем ничего. Adieu. Avis au lecteur! — вдруг и явно уклонился Пётр Степанович. Он полетел к дверям.
— Позвольте, Пётр Степанович, позвольте, — крикнул Лембке, — ещё одно крошечное дельце, и я вас не задержу.
Он вынул из столового ящика конверт.
— Вот-с один экземплярчик, по той же категории, и я вам тем самым доказываю, что вам в высшей степени доверяю. Вот-с, и каково ваше мнение?
В конверте лежало письмо, — письмо странное, анонимное, адресованное к Лембке и вчера только им полученное. Пётр Степанович к крайней досаде своей прочёл следующее:
«Ваше превосходительство!
Ибо по чину вы так. Сим объявляю в покушении на жизнь генеральских особ и отечества; ибо прямо ведёт к тому. Сам разбрасывал непрерывно множество лет. Тоже и безбожие. Приготовляется бунт, а прокламаций несколько тысяч, и за каждой побежит сто человек, высуня язык, если заранее не отобрать начальством, ибо множество обещано в награду, а простой народ глуп, да и водка. Народ, почитая виновника, разоряет того и другого, и боясь обеих сторон, раскаялся в чём не участвовал, ибо обстоятельства мои таковы. Если хотите, чтобы донос для спасения отечества, а также церквей и икон, то я один только могу. Но с тем, чтобы мне прощение из третьего отделения по телеграфу немедленно одному из всех, а другие пусть отвечают. На окошке у швейцара для сигнала в семь часов ставьте каждый вечер свечу. Увидав, поверю и приду облобызать милосердную длань из столицы, но с тем, чтобы пенсион, ибо чем же я буду жить? Вы же не раскаетесь, потому что вам выйдет звезда. Надо потихоньку, а не то свернут голову.
Вашего превосходительства отчаянный человек.
Припадает к стопам
раскаявшийся вольнодумец Incognito».
Фон-Лембке объяснил, что письмо очутилось вчера в швейцарской, когда там никого не было.
— Так вы как же думаете? — спросил чуть не грубо Пётр Степанович.
— Я бы предположил, что это анонимный пашквиль, в насмешку.
— Вероятнее всего, что так и есть. Вас не надуешь.
— Я главное потому, что так глупо.
— А вы получали здесь ещё какие-нибудь пашквили?
— Получал раза два, анонимные.
— Ну уж, разумеется, не подпишут. Разным слогом? Разных рук?
— Разным слогом и разных рук.
— И шутовские были, как это?
— Да, шутовские, и знаете… очень гадкие.
— Ну коли уж были, так наверно и теперь то же самое.
— А главное потому, что так глупо. Потому что те люди образованные и наверно так глупо не напишут.
— Ну да, ну да.
— А что́, если это и в самом деле кто-нибудь хочет действительно донести?
