— Как, и вы признаёте именины? — засмеялась вдруг студентка; — сейчас о том говорили.
— Старо, — проворчал гимназист с другого конца стола.
— Что́ такое старо? Забывать предрассудки не старо, хотя бы самые невинные, а напротив, к общему стыду, до сих пор ещё ново, — мигом заявила студентка, так и дёрнувшись вперёд со стула. — К тому же нет невинных предрассудков, — прибавила она с ожесточением.
— Я только хотел заявить, — заволновался гимназист ужасно, — что предрассудки хотя, конечно, старая вещь и надо истреблять, но насчёт именин все уже знают, что глупости и очень старо, чтобы терять драгоценное время, и без того уже всем светом потерянное, так что можно бы употребить своё остроумие на предмет более нуждающийся…
— Слишком долго тянете, ничего не поймёшь, — прокричала студентка.
— Мне кажется, что всякий имеет право голоса наравне с другим, и если я желаю заявить моё мнение, как и всякий другой, то…
— У вас никто не отнимает права вашего голоса, — резко оборвала уже сама хозяйка, — вас только приглашают не мямлить, потому что вас никто не может понять.
— Однако же, позвольте заметить, что вы меня не уважаете; если я и не мог докончить мысль, то это не оттого, что у меня нет мыслей, а скорее от избытка мыслей… — чуть не в отчаянии пробормотал гимназист и окончательно спутался.
— Если не умеете говорить, то молчите, — хлопнула студентка.
Гимназист даже привскочил со стула.
— Я только хотел заявить, — прокричал он, весь горя от стыда и боясь осмотреться вокруг, — что вам только хотелось выскочить с вашим умом потому, что вошёл господин Ставрогин — вот что́!
— Ваша мысль грязна и безнравственна и означает всё ничтожество вашего развития. Прошу более ко мне не относиться, — протрещала студентка.
— Ставрогин, — начала хозяйка, — до вас тут кричали сейчас о правах семейства, — вот этот офицер (она кивнула на родственника своего, майора). И уж конечно не я стану вас беспокоить таким старым вздором, давно порешённым. Но откуда, однако, могли взяться права и обязанности семейства в смысле того предрассудка, в котором теперь представляются? Вот вопрос. Ваше мнение?
— Как откуда могли взяться? — переспросил Ставрогин.
— То есть мы знаем, например, что предрассудок о Боге произошёл от грома и молнии, — вдруг рванулась опять студентка, чуть не вскакивая глазами на Ставрогина; — слишком известно, что первоначальное человечество, пугаясь грома и молнии, обоготворило невидимого врага, чувствуя пред ним свою слабость. Но откуда произошёл предрассудок о семействе? Откуда могло взяться само семейство?
— Это не совсем то же самое… — хотела было остановить хозяйка.
— Я полагаю, что ответ на такой вопрос нескромен, — отвечал Ставрогин.
— Как так? — дёрнулась вперёд студентка.
Но в учительской группе послышалось хихиканье, которому тотчас же отозвались с другого конца Лямшин и гимназист, а за ними сиплым хохотом и родственник майор.
— Вам бы писать водевили, — заметила хозяйка Ставрогину.
— Слишком не к чести вашей относится, не знаю, как вас зовут, — отрезала в решительном негодовании студентка.
— А ты не выскакивай! — брякнул майор, — ты барышня, тебе должно скромно держать себя, а ты ровно на иголку села.
— Извольте молчать и не смейте обращаться ко мне фамильярно с вашими пакостными сравнениями. Я вас в первый раз вижу и знать вашего родства не хочу.
— Да ведь я ж тебе дядя; я тебя на руках ещё грудного ребёнка таскал!
— Какое мне дело, что бы вы там ни таскали. Я вас тогда не просила таскать, значит вам, господин неучтивый офицер, самому тогда доставляло удовольствие. И позвольте мне заметить, что вы не смеете говорить мне
— Вот все они так! — стукнул майор кулаком по столу, обращаясь к сидевшему напротив Ставрогину. — Нет-с, позвольте, я либерализм и современность люблю и люблю послушать умные разговоры, но предупреждаю — от мужчин. Но от женщин, но вот от современных этих разлетаек — нет-с, это боль моя! Ты не вертись! — крикнул он студентке, которая порывалась со стула, — нет, я тоже слова прошу, я обижен-с.
— Вы только мешаете другим, а сами ничего не умеете сказать, — с негодованием проворчала хозяйка.
