— Нет, уж я выскажу, — горячился майор, обращаясь к Ставрогину. — Я на вас, господин Ставрогин, как на нового вошедшего человека рассчитываю, хотя и не имею чести вас знать. Без мужчин они пропадут как мухи — вот моё мнение. Весь их женский вопрос это — один только недостаток оригинальности. Уверяю же вас, что женский этот весь вопрос выдумали им мужчины, сдуру, сами на свою шею, — слава только Богу, что я не женат! Ни малейшего разнообразия-с, узора простого не выдумают; и узоры за них мужчины выдумывают! Вот-с, я её на руках носил, с ней десятилетней мазурку танцевал, сегодня она приехала, натурально лечу обнять, а она мне со второго слова объявляет, что Бога нет. Да хоть бы с третьего, а не со второго слова, а то спешит! Ну, положим, умные люди не веруют, так ведь это от ума, а ты-то, говорю, пузырь, ты что́ в Боге понимаешь? Ведь тебя студент научил, а научил бы лампадки зажигать, ты бы и зажигала.
— Вы всё лжёте, вы очень злой человек, а я давеча доказательно выразила вам вашу несостоятельность, — ответила студентка с пренебрежением и как бы презирая много объясняться с таким человеком. — Я вам именно говорила давеча, что нас всех учили по катехизису: «Если будешь почитать своего отца и своих родителей, то будешь долголетним и тебе дано будет богатство».{86} Это в десяти заповедях. Если Бог нашёл необходимым за любовь предлагать награду, стало быть, ваш Бог безнравствен. Вот в каких словах я вам давеча доказала, и не со второго слова, а потому что вы заявили права свои. Кто ж виноват, что вы тупы и до сих пор не понимаете. Вам обидно и вы злитесь — вот вся разгадка вашего поколения.
— Дурында! — проговорил майор.
— А вы дурак.
— Ругайся!
— Но позвольте, Капитон Максимович, ведь вы сами же говорили мне, что в Бога не веруете, — пропищал с конца стола Липутин.
— Что́ ж что я говорил, я другое дело! я, может, и верую, но только не совсем. Я хоть и не верую вполне, но всё-таки не скажу, что Бога расстрелять надо. Я ещё в гусарах служа насчёт Бога задумывался. Во всех стихах принято, что гусар пьёт и кутит; так-с, я, может, и пил, но, верите ли, вскочишь ночью с постели в одних носках и давай кресты крестить пред образом, чтобы Бог веру послал, потому что я и тогда не мог быть спокойным: есть Бог или нет? До того оно мне солоно доставалось! Утром, конечно, развлечёшься, и опять вера как будто пропадёт, да и вообще я заметил, что днём всегда вера несколько пропадает.
— А не будет ли у вас карт? — зевнул во весь рот Верховенский, обращаясь к хозяйке.
— Я слишком, слишком сочувствую вашему вопросу! — рванулась студентка, рдея в негодовании от слов майора.
— Теряется золотое время, слушая глупые разговоры, — отрезала хозяйка и взыскательно посмотрела на мужа.
Студентка подобралась:
— Я хотела заявить собранию о страдании и о протесте студентов, а так как время тратится в безнравственных разговорах…
— Ничего нет ни нравственного, ни безнравственного! — тотчас же не вытерпел гимназист, как только начала студентка.
— Это я знала, господин гимназист, гораздо прежде, чем вас тому научили.
— А я утверждаю, — остервенился тот, — что вы приехавший из Петербурга ребёнок с тем, чтобы нас всех просветить, тогда как мы и сами знаем. О заповеди: «Чти отца твоего и матерь твою», которую вы не умели прочесть, и что она безнравственна — уже с Белинского всем в России известно.
— Кончится ли это когда-нибудь? — решительно проговорила m-me Виргинская мужу. Как хозяйка, она краснела за ничтожество разговоров, особенно заметив несколько улыбок и даже недоумение между новопозванными гостями.
— Господа, — возвысил вдруг голос Виргинский, — если бы кто пожелал начать о чём-нибудь более идущем к делу, или имеет что заявить, то я предлагаю приступить, не теряя времени.
— Осмелюсь сделать один вопрос, — мягко проговорил доселе молчавший и особенно чинно сидевший хромой учитель: — я желал бы знать, составляем ли мы здесь, теперь, какое-нибудь заседание, или, просто, мы собрание обыкновенных смертных, пришедших в гости? Спрашиваю более для порядку и чтобы не находиться в неведении.
«Хитрый» вопрос произвёл впечатление; все переглянулись, каждый как бы ожидая один от другого ответа, и вдруг все как по команде обратили взгляды на Верховенского и Ставрогина.
— Я просто предлагаю вотировать ответ на вопрос: «заседание мы или нет?» — проговорила m-me Виргинская.
— Совершенно присоединяюсь к предложению, — отозвался Липутин, — хотя оно и несколько неопределённо.
— И я присоединяюсь, и я, — послышались голоса.
— И мне кажется действительно будет более порядку, — скрепил Виргинский.
— Итак на голоса! — объявила хозяйка. — Лямшин, прошу вас, сядьте за фортепьяно: вы и оттуда можете подать ваш голос, когда начнут вотировать.
— Опять! — крикнул Лямшин; — довольно я вам барабанил.
— Я вас прошу настойчиво, сядьте играть; вы не хотите быть полезным делу?
— Да уверяю же вас, Арина Прохоровна, что никто не подслушивает. Одна ваша фантазия. Да и окна высоки, да и кто тут поймёт что-нибудь, если б и подслушивал.
— Мы и сами-то не понимаем в чём дело, — проворчал чей-то голос.
