Бесы полностью

Я не попугай, чтобы повторять чужие слова, — вскипела Варвара Пет­ровна. — Будьте уверены, что у меня свои слова накопились. Что сделали вы для меня в эти двадцать лет? Вы отказывали мне даже в книгах, которые я для вас выписывала и которые, если бы не переплетчик, остались бы неразрезанными. Что давали вы мне читать, когда я, в первые годы, просила вас руководить меня? Всё Капфиг да Капфиг[526]. Вы ревновали даже к моему развитию и брали меры. А между тем над вами же все смеются. Признаюсь, я всегда вас считала только за критика; вы литературный критик, и ничего более. Когда дорогой в Петербург я вам объявила, что намерена издавать журнал и посвятить ему всю мою жизнь, вы тотчас же поглядели на меня иронически и стали вдруг ужасно высокомерны.

Это было не то, не то. мы тогда боялись преследований.

Это было то самое, а преследований в Петербурге вы уж никак не могли бояться. Помните, потом в феврале, когда пронеслась весть, вы вдруг прибежа­ли ко мне перепуганный и стали требовать, чтоб я тотчас же дала вам удосто­верение, в виде письма, что затеваемый журнал до вас совсем не касается, что молодые люди ходят ко мне, а не к вам, а что вы только домашний учитель, ко­торый живет в доме потому, что ему еще недодано жалование, не так ли? Пом­ните это вы? Вы отменно отличались всю вашу жизнь, Степан Трофимович.

Это была только одна минута малодушия, минута глаз на глаз, — горест­но воскликнул он, — но неужели, неужели же всё порвать из-за таких мелких впечатлений? Неужели же ничего более не уцелело между нами за столь дол­гие годы?

Вы ужасно расчетливы; вы всё хотите так сделать, чтоб я еще оставалась в долгу. Когда вы воротились из-за границы, вы смотрели предо мною свы­сока и не давали мне выговорить слова, а когда я сама поехала и заговорила с вами потом о впечатлении после Мадонны, вы не дослушали и высокомер­но стали улыбаться в свой галстук, точно я уж не могла иметь таких же точно чувств, как и вы.

Это было не то, вероятно не то. J'ai oublie¹.

Нет, это было то самое, да и хвалиться-то было нечем предо мною, по­тому что всё это вздор и одна только ваша выдумка. Нынче никто, никто уж Мадонной не восхищается и не теряет на это времени, кроме закоренелых ста­риков. Это доказано.

Уж и доказано?

Она совершенно ни к чему не служит. Эта кружка полезна, потому что в нее можно влить воды; этот карандаш полезен, потому что им можно всё запи­сать, а тут женское лицо хуже всех других лиц в натуре. Попробуйте нарисо­вать яблоко и положите тут же рядом настоящее яблоко — которое вы возьме­те? Небось не ошибетесь². Вот к чему сводятся теперь все ваши теории, только что озарил их первый луч свободного исследования.

Я забыл (фр.).

Ср. в фельетоне Достоевского «Господин Щедрин, или Раскол в нигилистах» (1864): «.итак внушите себе за правило, что яблоко натуральное лучше яблока нарисованного, тем более что яблоко натуральное можно съесть, а яблоко нарисованное нельзя съесть. Следст­венно, искусство вздор, роскошь и может служить только для забавы детей» (Т. 20. С. 108). Здесь же писатель указывает, что «знаменитый пункт — „о яблоке натуральном и яблоке на­рисованном"» составляет «почти всю сущность нигилистического воззрения на искусст­во» (Там же. С. 125). В этих словах содержится иронический отклик Достоевского на поло­жения, сформулированные Н. Г. Чернышевским в его диссертации «Эстетические отноше­ния искусства к действительности» (1855): «Мнение, будто бы рисованный пейзаж может быть величественнее, грандиознее или в каком бы то ни было отношении лучше действи­тельной природы, отчасти обязано своим происхождением предрассудку <.> что приро-

Так, так.

Вы усмехаетесь иронически. А что, например, говорили вы мне о мило­стыне? А между тем наслаждение от милостыни есть наслаждение надменное и безнравственное, наслаждение богача своим богатством, властию и сравне­нием своего значения с значением нищего. Милостыня развращает и подаю­щего и берущего и, сверх того, не достигает цели, потому что только усиливает нищенство. Лентяи, не желающие работать, толпятся около дающих, как иг­роки у игорного стола, надеясь выиграть. А меж тем жалких грошей, которые им бросают, недостает и на сотую долю. Много ль вы роздали в вашу жизнь? Гривен восемь, не более, припомните-ка. Постарайтесь вспомнить, когда вы подавали в последний раз; года два назад, а пожалуй, четыре будет. Вы кричи­те и только делу мешаете. Милостыня и в теперешнем обществе должна быть законом запрещена. В новом устройстве совсем не будет бедных.

О, какое извержение чужих слов! Так уж и до нового устройства дошло? Несчастная, помоги вам Бог!

Да, дошло, Степан Трофимович; вы тщательно скрывали от меня все новые идеи, теперь всем уже известные, и делали это единственно из ревно­сти, чтоб иметь надо мною власть. Теперь даже эта Юлия на сто верст впереди меня. Но теперь и я прозрела. Я защищала вас, Степан Трофимович, сколько могла; вас решительно все обвиняют.

Довольно! — поднялся было он с места, — довольно! И что еще поже­лаю вам, неужто раскаяния?