Бесы полностью

Нет, не прекрасно, потому что вы очень мямлите. Я вам не обязан ника­ким отчетом, и мыслей моих вы не можете понимать. Я хочу лишить себя жиз­ни потому, что такая у меня мысль, потому что я не хочу страха смерти, пото­му. потому что вам нечего тут знать. Чего вы? Чай хотите пить? Холодный. Дайте я вам другой стакан принесу.

Петр Степанович действительно схватился было за чайник и искал по­рожней посудины. Кириллов сходил в шкаф и принес чистый стакан.

Я сейчас у Кармазинова завтракал, — заметил гость, — потом слушал, как он говорил, и вспотел, а сюда бежал — тоже вспотел, смерть хочется пить.

Пейте. Чай холодный хорошо.

Кириллов опять уселся на стул и опять уперся глазами в угол.

В Обществе произошла мысль, — продолжал он тем же голосом, — что я могу быть тем полезен, если убью себя, и что когда вы что-нибудь тут накути- те и будут виновных искать, то я вдруг застрелюсь и оставлю письмо, что это я всё сделал, так что вас целый год подозревать не могут.

Хоть несколько дней; и день один дорог.

Хорошо. В этом смысле мне сказали, чтоб я, если хочу, подождал. Я ска­зал, что подожду, пока скажут срок от Общества, потому что мне всё равно.

Да, но вспомните, что вы обязались, когда будете сочинять предсмерт­ное письмо, то не иначе как вместе со мной, и, прибыв в Россию, будете в моем. ну, одним словом, в моем распоряжении, то есть на один только этот случай, разумеется, а во всех других вы, конечно, свободны, — почти с любез- ностию прибавил Петр Степанович.

Я не обязался, а согласился, потому что мне всё равно.

И прекрасно, прекрасно, я нисколько не имею намерения стеснять ваше самолюбие, но.

Тут не самолюбие.

Но вспомните, что вам собрали сто двадцать талеров на дорогу, стало быть, вы брали деньги.

Совсем нет, — вспыхнул Кириллов, — деньги не с тем. За это не берут.

Берут иногда.

Врете вы. Я заявил письмом из Петербурга, а в Петербурге заплатил вам сто двадцать талеров, вам в руки. и они туда отосланы, если только вы не задержали у себя.

Хорошо, хорошо, я ни в чем не спорю, отосланы. Главное, что вы в тех же мыслях, как прежде.

В тех самых. Когда вы придете и скажете «пора», я всё исполню. Что, очень скоро?

Не так много дней. Но помните, записку мы сочиняем вместе, в ту же ночь.

Хоть и днем. Вы сказали, надо взять на себя прокламации?

И кое-что еще.

Я не всё возьму на себя.

Чего же не возьмете? — всполохнулся опять Петр Степанович.

Чего не захочу; довольно. Я не хочу больше о том говорить.

Петр Степанович скрепился и переменил разговор.

Я о другом, — предупредил он, — будете вы сегодня вечером у наших? Виргинский именинник, под тем предлогом и соберутся.

Не хочу.

Сделайте одолжение, будьте. Надо. Надо внушить и числом и лицом. У вас лицо. ну, одним словом, у вас лицо фатальное.

Вы находите? — рассмеялся Кириллов. — Хорошо, приду; только не для лица. Когда?

О, пораньше, в половине седьмого. И знаете, вы можете войти, сесть и ни с кем не говорить, сколько бы там их ни было. Только, знаете, не забудьте захватить с собою бумагу и карандаш.

Это зачем?

Ведь вам всё равно; а это моя особенная просьба. Вы только будете си­деть, ни с кем ровно не говоря, слушать и изредка делать как бы отметки; ну хоть рисуйте что-нибудь.

Какой вздор, зачем?

Ну коли вам всё равно; ведь вы всё говорите, что вам всё равно.

Нет, зачем?

А вот затем, что тот член от Общества, ревизор, засел в Москве, а я там кой-кому объявил, что, может быть, посетит ревизор; и они будут думать, что вы-то и есть ревизор, а так как вы уже здесь три недели, то еще больше удивят­ся.

Фокусы. Никакого ревизора у вас нет в Москве.

Ну пусть нет, черт его и дери, вам-то какое дело и чем это вас затруднит ? Сами же член Общества.

Скажите им, что я ревизор; я буду сидеть и молчать, а бумагу и каран­даш не хочу.

Да почему?

Не хочу.

Петр Степанович разозлился, даже позеленел, но опять скрепил себя, встал и взял шляпу.

Этот у вас? — произнес он вдруг вполголоса.

У меня.

Это хорошо. Я скоро его выведу, не беспокойтесь.

Я не беспокоюсь. Он только ночует. Старуха в больнице, сноха помер­ла; я два дня один. Я ему показал место в заборе, где доска вынимается; он пролезет, никто не видит.

Я его скоро возьму.

Он говорит, что у него много мест ночевать.

Он врет, его ищут, а здесь пока незаметно. Разве вы с ним пускаетесь в разговоры?

Да, всю ночь. Он вас очень ругает. Я ему ночью Апокалипсис читал, и чай. Очень слушал; даже очень, всю ночь.

А, черт, да вы его в христианскую веру обратите!

Он и то христианской веры. Не беспокойтесь, зарежет[558]. Кого вы хоти­те зарезать?

Нет, он не для того у меня; он для другого. А Шатов про Федьку знает ?

Я с Шатовым ничего не говорю и не вижу.

Злится, что ли?

Нет, не злимся, а только отворачиваемся. Слишком долго вместе в Аме­рике пролежали.

Я сейчас к нему зайду.

Как хотите.

Мы со Ставрогиным к вам тоже, может, зайдем оттуда, этак часов в де­сять.

Приходите.

Мне с ним надо поговорить о важном. Знаете, подарите-ка мне ваш мяч; к чему вам теперь? Я тоже для гимнастики. Я вам, пожалуй, заплачу день­ги.

Возьмите так.

Петр Степанович положил мяч в задний карман.