Бесы полностью

Но великий писатель действительно его ожидал, и даже еще вчера и треть­его дня. Четвертого дня он вручил ему свою рукопись «Merci» (которую хо­тел прочесть на литературном утре в день праздника Юлии Михайловны) и сделал это из любезности, вполне уверенный, что приятно польстит самолю­бию человека, дав ему узнать великую вещь заранее. Петр Степанович давно уже примечал, что этот тщеславный, избалованный и оскорбительно-недо­ступный для неизбранных господин, этот «почти государственный ум» про­сто-запросто в нем заискивает, и даже с жадностию. Мне кажется, молодой человек наконец догадался, что тот если и не считал его коноводом всего тай­но-революционного в целой России, то по крайней мере одним из самых по­священных в секреты русской революции и имеющим неоспоримое влияние на молодежь. Настроение мыслей «умнейшего в России человека» интересо­вало Петра Степановича, но доселе он, по некоторым причинам, уклонялся от разъяснений.

Великий писатель квартировал в доме своей сестры, жены камергера и по­мещицы; оба они, и муж и жена, благоговели пред знаменитым родственни­ком, но в настоящий приезд его находились оба в Москве, к великому их со­жалению, так что принять его имела честь старушка, очень дальняя и бедная родственница камергера, проживавшая в доме и давно уже заведовавшая всем домашним хозяйством. Весь дом заходил на цыпочках с приездом господина Кармазинова. Старушка извещала в Москву чуть не каждый день о том, как он почивал и что изволил скушать, а однажды отправила телеграмму с известием, что он, после званого обеда у градского головы, принужден был принять лож­ку одного лекарства. В комнату к нему она осмеливалась входить редко, хотя он обращался с нею вежливо, впрочем сухо, и говорил с нею только по какой- нибудь надобности. Когда вошел Петр Степанович, он кушал утреннюю свою котлетку с полстаканом красного вина. Петр Степанович уже и прежде бывал у него и всегда заставал его за этою утреннею котлеткой, которую тот и съедал в его присутствии, но ни разу его самого не попотчевал. После котлетки пода­валась еще маленькая чашечка кофе. Лакей, внесший кушанье, был во фраке, в мягких неслышных сапогах и в перчатках.

А-а! — приподнялся Кармазинов с дивана, утираясь салфеткой, и с ви­дом чистейшей радости полез лобызаться — характерная привычка русских людей, если они слишком уж знамениты. Но Петр Степанович помнил по бывшему уже опыту, что он лобызаться-то лезет, а сам подставляет щеку[553], и потому сделал на сей раз то же самое; обе щеки встретились. Кармазинов, не показывая виду, что заметил это, уселся на диван и с приятностию указал Пет­ру Степановичу на кресло против себя, в котором тот и развалился.

Вы ведь не. Не желаете ли завтракать? — спросил хозяин, на этот раз изменяя привычке, но с таким, разумеется, видом, которым ясно подсказы­вался вежливый отрицательный ответ. Петр Степанович тотчас же пожелал завтракать. Тень обидчивого изумления омрачила лицо хозяина, но на один только миг; он нервно позвонил слугу и, несмотря на всё свое воспитание, брезгливо возвысил голос, приказывая подать другой завтрак.

Вам чего, котлетку или кофею? — осведомился он еще раз.

И котлетку, и кофею, и вина прикажите еще прибавить, я проголодал­ся, — отвечал Петр Степанович, с спокойным вниманием рассматривая кос­тюм хозяина. Господин Кармазинов был в какой-то домашней куцавеечке на вате, вроде как бы жакеточки, с перламутровыми пуговками, но слишком уж коротенькой, что вовсе и не шло к его довольно сытенькому брюшку и к плот­но округленным частям начала его ног; но вкусы бывают различны. На ко­ленях его был развернут до полу шерстяной клетчатый плэд, хотя в комнате было тепло.

Больны, что ли? — заметил Петр Степанович.

Нет, не болен, но боюсь стать больным в этом климате, — ответил пи­сатель своим крикливым голосом, впрочем нежно скандируя каждое слово и приятно, по-барски, шепелявя, — я вас ждал еще вчера.

Почему же? я ведь не обещал.

Да, но у вас моя рукопись. Вы. прочли?

Рукопись? какая?

Кармазинов удивился ужасно.

Но вы, однако, принесли ее с собою? — встревожился он вдруг до того, что оставил даже кушать и смотрел на Петра Степановича с испуганным ви­дом.

Ах, это про эту «Bonjour», что ли.

«Merci».

Ну пусть. Совсем забыл и не читал, некогда. Право, не знаю, в карманах нет. должно быть, у меня на столе. Не беспокойтесь, отыщется.

Нет, уж я лучше сейчас к вам пошлю. Она может пропасть, и, наконец, украсть могут.

Ну, кому надо! Да чего вы так испугались, ведь у вас, Юлия Михайловна говорила, заготовляется всегда по нескольку списков, один за границей у нота­риуса, другой в Петербурге, третий в Москве, потом в банк, что ли, отсылаете.

Но ведь и Москва сгореть может, а с ней моя рукопись. Нет, я лучше сейчас пошлю.

Стойте, вот она! — вынул Петр Степанович из заднего кармана пачку почтовых листиков. — Измялась немножко. Вообразите, как взял тогда у вас, так и пролежала всё время в заднем кармане с носовым платком; забыл.