Бесы полностью

— Господа, — обратился он к публике, — по недосмотру произошло ко­мическое недоразумение, которое и устранено; но я с надеждою взял на себя поручение и глубокую, самую почтительную просьбу одного из местных здеш­них наших стихотворцев. Проникнутый гуманною и высокою целью. не­смотря на свой вид. тою самою целью, которая соединила нас всех. отереть слезы бедных образованных девушек нашей губернии. этот господин, то есть я хочу сказать этот здешний поэт. при желании сохранить инкогнито. очень желал бы видеть свое стихотворение прочитанным пред началом бала. то есть я хотел сказать — чтения. Хотя это стихотворение не в программе и не входит. потому что полчаса, как доставлено. но нам (кому нам? Я слово в слово привожу эту отрывистую и сбивчивую речь) показалось, что по замеча­тельной наивности чувства, соединенного с замечательною тоже веселостью, стихотворение могло бы быть прочитано, то есть не как нечто серьезное, а как нечто подходящее к торжеству. Одним словом, к идее. Тем более что не­сколько строк. и хотел просить разрешения благосклоннейшей публики.

Читайте! — рявкнул голос в конце залы.

Так читать-с?

Читайте, читайте! — раздалось много голосов.

Я прочту-с, с позволения публики, — покривился опять Липутин всё с тою же сахарною улыбкой. Он все-таки как бы не решался, и мне даже пока­залось, что он в волнении. При всей дерзости этих людей все-таки иногда они спотыкаются. Впрочем, семинарист не споткнулся бы, а Липутин всё же при­надлежал к обществу прежнему.

Я предупреждаю, то есть имею честь предупредить, что это все-таки не то чтоб ода, как писались прежде на праздники, а это почти, так сказать, шут­ка, но при несомненном чувстве, соединенном с игривою веселостью и, так сказать, при самореальнейшей правде.

Читай, читай!

Он развернул бумажку. Разумеется, его никто не успел остановить. К тому же он являлся с своим распорядительским бантом. Звонким голосом он про­декламировал:

Отечественной гувернантке здешних мест от поэта с праздника.

Здравствуй, здравствуй, гувернантка! Веселись и торжествуй, Ретроградка иль жорж-зандка[692], Всё равно теперь ликуй!

Да это Лебядкина! Лебядкина и есть! — отозвалось несколько голосов. Раздался смех и даже аплодисмент, хотя и немногочисленный.

Учишь ты детей сопливых По-французски букварю И подмигивать готова, Чтобы взял, хоть понмарю!² — Ура! ура!

Но в наш век реформ великих Не возьмет и пономарь: Надо, барышня, «толиких», Или снова за букварь[693].

— Именно, именно, вот это реализм, без «толиких» ни шагу!

Но теперь, когда, пируя, Мы собрали капитал, И приданое, танцуя, Шлем тебе из этих зал, —

Ретроградка иль жорж-зандка, Всё равно теперь ликуй! Ты с приданым, гувернантка, Плюй на всё и торжествуй!

Признаюсь, я не верил ушам своим. Тут была такая явная наглость, что возможности не было извинить Липутина даже глупостью. А Липутин уж как был не глуп. Намерение было ясное, для меня по крайней мере: как будто то­ропились беспорядком. Некоторые стихи этого идиотского стихотворения, например самый последний, были такого рода, что никакая глупость не могла бы его допустить. Липутин, кажется, и сам почувствовал, что слишком много взял на себя: совершив свой подвиг, он так опешил от собственной дерзости, что даже не уходил с эстрады и стоял, как будто желая что-то еще прибавить. Он, верно, предполагал, что выйдет как-нибудь в другом роде; но даже кучка безобразников, аплодировавшая во время выходки, вдруг замолкла, тоже как бы опешившая. Глупее всего, что многие из них приняли всю выходку пате­тически, то есть вовсе не за пасквиль, а действительно за реальную правду на­счет гувернантки, за стишки с направлением. Но излишняя развязность сти­хов поразила наконец и их. Что же до всей публики, то вся зала не только была скандализована, но видимо обиделась. Я не ошибаюсь, передавая впечатле­ние. Юлия Михайловна говорила потом, что еще мгновение, и она бы упала в обморок. Один из самых наипочтеннейших старичков поднял свою старушку, и оба вышли из залы под провожавшими их тревожными взглядами публики. Кто знает, может быть, пример увлек бы и еще некоторых, если бы в ту мину­ту не явился на эстраду сам Кармазинов, во фраке и в белом галстуке и с тетра­дью в руке. Юлия Михайловна обратила на него восторженный взгляд, как на избавителя. Но я уже был за кулисами; мне надо было Липутина.

Это вы нарочно! — проговорил я, хватая его в негодовании за руку.

Я, ей-Богу, никак не думал, — скорчился он, тотчас же начиная лгать и прикидываться несчастным, — стишки только что сейчас принесли, я и поду­мал, что как веселая шутка.

Вовсе вы этого не подумали. Неужто вы находите эту бездарную дрянь веселою шуткой?

Да-с, нахожу-с.

Вы просто лжете, и вовсе вам не сейчас принесли. Вы сами это сочини­ли с Лебядкиным вместе, может быть еще вчера, для скандалу. Последний стих непременно ваш, про пономаря тоже. Почему он вышел во фраке? Значит, вы его и читать готовили, если б он не напился пьян?

Липутин холодно и язвительно посмотрел на меня.

Вам-то что за дело? — спросил он вдруг с странным спокойствием.