Бесы полностью

Как что? Вы тоже носите этот бант. Где Петр Степанович?

Не знаю; здесь где-нибудь; а что?

А то, что я теперь вижу насквозь. Это просто заговор против Юлии Ми­хайловны, чтоб оскандалить день.

Липутин опять искоса посмотрел на меня.

Да вам-то что? — ухмыльнулся он, пожал плечами и отошел в сторону.

Меня как бы обдало. Все мои подозрения оправдывались. А я-то еще наде­ялся, что ошибаюсь! Что мне было делать? Я было думал посоветоваться со Сте­паном Трофимовичем, но тот стоял пред зеркалом, примеривал разные улыб­ки и беспрерывно справлялся с бумажкой, на которой у него были сделаны от­метки. Ему сейчас после Кармазинова следовало выходить, и разговаривать со мною он уже был не в состоянии. Бежать к Юлии Михайловне? Но к той было рано: той надо было гораздо покрепче урок, чтоб исцелить ее от убеждения в «окруженности» и во всеобщей к ней «фанатической преданности». Она бы мне не поверила и сочла духовидцем[694]. Да и чем она могла помочь? «Э, — по­думал я, — да ведь и в самом деле мне-то что за дело, сниму бант и уйду домой, когда начнется». Я так и произнес «когда начнется», я это помню.

Но надо было идти слушать Кармазинова. Оглянувшись в последний раз за кулисами, я заметил, что тут шныряет-таки довольно постороннего народа и даже женщин, выходят и уходят. Эти «за кулисы» было довольно узкое про­странство, отгороженное от публики наглухо занавесью и сообщавшееся сза­ди через коридор с другими комнатами. Тут наши читавшие ожидали своей очереди. Но меня особенно поразил в это мгновение следующий после Степа­на Трофимовича лектор. Это был тоже какой-то вроде профессора (я и теперь не знаю в точности, кто он такой), удалившийся добровольно из какого-то за­ведения после какой-то студенческой истории[695] и заехавший зачем-то в наш го­род всего только несколько дней назад. Его тоже рекомендовали Юлии Ми­хайловне, и она приняла его с благоговением. Я знаю теперь, что он был у ней всего только на одном вечере до чтения, весь тот вечер промолчал, двусмыс­ленно улыбался шуткам и тону компании, окружавшей Юлию Михайловну, и на всех произвел впечатление неприятное надменным и в то же время до пу­гливости обидчивым своим видом. Это сама Юлия Михайловна его завербо­вала читать. Теперь он ходил из угла в угол и тоже, как и Степан Трофимович, шептал про себя, но смотрел в землю, а не в зеркало. Улыбок не примерял, хотя часто и плотоядно улыбался. Ясно, что и с ним тоже нельзя было говорить. Ро­стом он был мал, лет сорока на вид, лысый и плешивый, с седоватою бородкой, одет прилично. Но всего интереснее было, что он с каждым поворотом поды­мал вверх свой правый кулак, мотал им в воздухе над головою и вдруг опускал его вниз, как будто разбивая в прах какого-то сопротивника. Этот фокус про­делывал он поминутно. Мне стало жутко. Поскорее побежал я слушать Кар- мазинова.

III

В зале опять носилось что-то неладное. Объявляю заранее: я преклоня­юсь пред величием гения; но к чему же эти господа наши гении в конце своих славных лет поступают иногда совершенно как маленькие мальчики? Ну что же в том, что он Кармазинов и вышел с осанкою пятерых камергеров? Разве можно продержать на одной статье такую публику, как наша, целый час? Вооб­ще я сделал замечание, что будь разгений, но в публичном легком литератур­ном чтении нельзя занимать собою публику более двадцати минут безнаказан­но. Правда, выход великого гения встречен был до крайности почтительно. Даже самые строгие старички изъявили одобрение и любопытство, а дамы так даже некоторый восторг. Аплодисмент, однако, был коротенький, и как-то не­дружный, сбившийся. Зато в задних рядах ни единой выходки, до самого того мгновения, когда господин Кармазинов заговорил, да и тут почти ничего не вышло особенно дурного, а так, как будто недоразумение. Я уже прежде упо­минал, что у него был слишком крикливый голос, несколько даже женствен- ный[696], и притом с настоящим благородным дворянским присюсюкиванием. Только лишь произнес он несколько слов, вдруг кто-то громко позволил себе засмеяться, — вероятно, какой-нибудь неопытный дурачок, не видавший еще ничего светского, и притом при врожденной смешливости. Но демонстрации не было ни малейшей; напротив, дураку же и зашикали, и он уничтожился. Но вот господин Кармазинов, жеманясь и тонируя, объявляет, что он «снача­ла ни за что не соглашался читать» (очень надо было объявлять!). «Есть, де­скать, такие строки, которые до того выпеваются из сердца, что и сказать нель­зя[697], так что этакую святыню никак нельзя нести в публику»[698] (ну так зачем же понес?); «но так как его упросили, то он и понес, и так как, сверх того, он кла­дет перо навеки[699] и поклялся более ни за что не писать, то уж так и быть, напи­сал эту последнюю вещь; и так как он поклялся ни за что и ничего никогда не читать в публике, то уж так и быть, прочтет эту последнюю статью публике» и т. д., и т. д. — всё в этом роде.

Но всё бы это ничего, и кто не знает авторских предисловий? Хотя замечу, при малой образованности нашей публики и при раздражительности задних