— Город, говорят, не стоит без семи праведников.[740] семи, кажется, не помню по-ло-жен-ного числа. Не знаю, сколько из этих семи. несомненных праведников нашего города. имели честь посетить ваш бал, но, несмотря на их присутствие, я начинаю чувствовать себя не безопасным. Vous me pardonnerez, charmante dame, n'est-ce pas?1 Говорю ал-ле-го-ри-чески, но сходил в буфет и рад, что цел вернулся. Наш бесценный Прохорыч там не на месте, и, кажется, к утру его палатку снесут. Впрочем, смеюсь. Я только жду, какая это будет «кадриль ли-те-ратуры», а там в постель. Простите старого подагрика, я ложусь рано, да и вам бы советовал ехать «спатиньки», как говорят aux enfants2. А я ведь приехал для юных красавиц. которых, конечно, нигде не могу встретить в таком богатом комплекте, кроме здешнего места. Все из-за реки, а я туда не езжу. Жена одного офицера. кажется, егерского. очень даже недурна, очень и. и сама это знает. Я с плутовочкой разговаривал; бойка и. ну и девочки тоже свежи; но и только; кроме свежести, ничего. Впрочем, я с удовольствием. Есть бутончики; только губы толсты. Вообще в русской красоте женских лиц мало той правильности и. и несколько на блин сводится. Vous me pardonnerez, n'est-ce pas.3 при хороших, впрочем, глазках. смеющихся глазках. Эти бутончики года по два своей юности о-ча-ро-вательны, даже по три. ну а там расплываются навеки. производя в своих мужьях тот печальный ин- диф-фе-рентизм, который столь способствует развитию женского вопроса. если только я правильно понимаю этот вопрос. Гм. Зала хороша; комнаты убраны недурно. Могло быть хуже. Музыка могла быть гораздо хуже. не говорю — должна быть. Дурной эффект, что мало дам вообще. О нарядах не у-по- ми-наю. Дурно, что этот в серых брюках так откровенно позволяет себе кан- ка-ни-ровать. Я прощу, если он с радости и так как он здешний аптекарь. но в одиннадцатом часу все-таки рано и для аптекаря. Там в буфете двое подрались и не были выведены. В одиннадцатом часу еще должно выводить драчунов, каковы бы ни были нравы публики. не говорю в третьем часу, тут уже необходима уступка общественному мнению, — и если только этот бал доживет до третьего часу. Варвара Петровна слова, однако, не сдержала и не дала цве-
вет: <...> Может быть, до пятидесяти праведников не достанет пяти, неужели за
Вы меня простите, прелестнейшая, не правда ли?
Детям (фр.).
Вы меня простите, не правда ли. (фр.)
тов. Гм, ей не до цветов, pauvre mere![741] А бедная Лиза, вы слышали? Говорят, таинственная история и. и опять на арене Ставрогин. Гм. Я бы спать поехал. совсем клюю носом. А когда же эта «кадриль ли-те-ра-туры»?
Наконец началась и «кадриль литературы». В городе в последнее время, чуть только начинался где-нибудь разговор о предстоящем бале, непременно сейчас же сводили на эту «кадриль литературы», и так как никто не мог представить, что это такое, то и возбуждала она непомерное любопытство. Опаснее ничего не могло быть для успеха, и — каково же было разочарование!
Отворились боковые двери Белой залы, до тех пор запертые, и вдруг появилось несколько масок. Публика с жадностью их обступила. Весь буфет до последнего человека разом ввалился в залу. Маски расположились танцевать. Мне удалось протесниться на первый план, и я пристроился как раз сзади Юлии Михайловны, фон Лембке и генерала. Тут подскочил к Юлии Михайловне пропадавший до сих пор Петр Степанович.
Я всё в буфете и наблюдаю, — прошептал он с видом виноватого школьника, впрочем нарочно подделанным, чтобы еще более ее раздразнить. Та вспыхнула от гнева.
Хоть бы теперь-то вы меня не обманывали, наглый человек! — вырвалось у ней почти громко, так что в публике услышали. Петр Степанович отскочил, чрезвычайно довольный собой.
